Сережа почти безсознательно лежалъ ничкомъ въ колѣняхъ брата и, несмотря на свое отчаяніе, запомнилъ каждое его слово, такъ что ему случалось впослѣдствіи повторять ихъ себѣ слово въ слово.
— Помолимся, — сказалъ Ваня.
— Не могу, — произнесъ Сережа, рыдая безъ слезъ.
— Помолимся, прошу тебя, — настаивалъ Ваня и тихимъ голосомъ сталъ читать молитвы. Сердце Сережи вдругъ смягчилось и въ припадкѣ уже иной, не окаменѣлой, отчаянной горести, а скорби, полной покорности къ создавшему насъ Господу, онъ залился жаркими потоками слезъ.
Такимъ образомъ самъ Ваня мало-по-малу приготовилъ и объявилъ о близости своей смерти тѣмъ, которыхъ любілъ всего больше, послѣ матери. Онъ зналъ, что мать приготовить нельзя, и поручалъ ее въ своихъ молитвахъ Богу а въ своихъ распоряженіяхъ — Сережѣ. Отцу нечего было говорить о матери; Ваня зналъ, что отецъ его всю жизнь свою посвятилъ женѣ своей и жилъ для нея и ею. Онъ, по счастливому выраженію Шекспира, запрещалъ вѣтру сильно дуть въ лицо ея, т.-е. хранилъ ее заботливо отъ всякаго жесткаго прикосновенія жизни и людей. Только въ настоящемъ случаѣ не могъ онъ отвратить ударъ, который по волѣ Божіей палъ на него, жену и все его семейство.
Цѣлый мѣсяцъ Ваня угасалъ, какъ лампада, лишенная масла, угасалъ тихо и медленно, какъ угасаетъ на небѣ розовая заря заходящаго солнца. Безъ особенныхъ страданій, безъ чрезмѣрнаго смущенія, но задумчивый и серіозный, онъ готовился къ смерти. Пользуясь Великимъ постомъ, онъ до ждался крестопоклонной недѣли и изъявилъ желаніе говѣть. Мать, боясь для него чрезмѣрнаго утомленія, пыталась уговорить его отложить это до слѣдующаго Петровскаго поста, но Ваня не согласился и, поддерживаемый отцомъ, съ умилительнымъ благочестіемъ присутствовалъ въ креслахъ при всѣхъ службахъ, которыя отецъ Димитрій отправлялъ въ его комнатѣ. Всѣ, кромѣ Серафимы Павловны, знали, что Ваня доживаетъ свои послѣдніе дпи, но она хотя заботилась, страшилась, но все-таки надѣялась на полное выздоровленіе Вани въ теченіе лѣта. Къ сожалѣнію, Ваня не могъ такъ долго, какъ бы желалъ, остаться наединѣ съ матерью и отцомъ. Онъ былъ такъ любимъ, что около него тѣснилась вся семья и всѣ домашніе. Глаша совершенно стихла и сидѣла часами въ углу комнаты брата, тихо разговаривая съ Таней и, уходя въ свою комнату, горько плакала и роптала.
Таня слушала порою съ ужасомъ глубоко-вѣрующей легкомысленныя разсужденія Глаши, которая, обливаясь слезами, говорила: „И зачѣмъ же Ваня? Ваня такой добрый и милый. Развѣ не лучше было умереть вмѣсто него другому. Ваня всѣмъ нуженъ, а другой никому. Вотъ хотя бы я, кому я нужна?“
— Что ты только придумала? Господь знаетъ лучше тебя. Нашъ умъ коротокъ. Мало ли почему тебѣ жизнь нужна и Богъ ее тебѣ оставляетъ? говорила Таня.
— Не знаю, кому я нужна. Меня никто не любитъ, да, пожалуй, и я сама не люблю особенно нѣжно; я не умѣю любить.
Она говорила съ ироніей и горечью.
Таня отвѣчала быстро:
— А можетъ-быть, Господь въ своемъ милосердіи оставляетъ тебѣ жизнь именно для того, чтобы ты научилась любить и смирила бы себя. И напрасно говоришь ты, что тебя никто не любитъ. Если бы ты слышала, что вчера Ваня говорилъ о тебѣ, то измѣнила бы свое сужденіе.
— Что говорилъ онъ?
— Теперь я не скажу тебѣ. Послѣ. На эти разговоры время придетъ. А теперь пойдемъ къ нему. Ему остались уже не дни, а быть можетъ часы только.
И не ошиблась Таня. Былъ теплый, ясный весенній день. Солнце пекло. Яркіе лучи его проникали черезъ большіе окна въ домъ и обливали всѣхъ и все радостнымъ свѣтомъ. На дворѣ чирикали воробьи, суетясь вокругъ просыхавшихъ лужъ; яркая зеленая трава показалась на оттаявшей землѣ. Въ природѣ все проснулось къ жизни, все одѣвалось весенними красками, красовалось на весеннемъ солнцѣ. И домъ, залитый лучами солнца, блисталъ, сіялъ и, казалось, радовался; но семья, жившая до тѣхъ поръ такъ счастливо въ этомъ самомъ домѣ, теперь погружена была въ тяжкое горе. Блѣдны, сумрачны глядѣли всѣ лица домашнихъ, неслышно ходили они, уподобляясь бродящимъ тѣнямъ; все въ домѣ замерло, и входила въ него неслышно страшная гостья!..