Въ первый разъ произнесла она это имя. Дѣти поняли, что имъ надо дать ей наплакаться, и тихо вышли изъ комнаты, оставляя вмѣстѣ отца и мать своихъ.
Прошло еще двѣ недѣли, и Серафима Павловна встала cъ постели и могла съ помощію мужа сдѣлать нѣсколько шаговъ въ своей спальнѣ. Вскорѣ она стала входить въ свой кабинетъ и садилась въ своемъ покойномъ креслѣ. Мужъ не оставлялъ ея, и она сама, лишь только онъ выходилъ изъ комнаты, дѣлалась безпокойнѣе, плакала неутѣшно и разстраивала свое совершенно расшатанное здоровье. Дѣтей она не звала къ себѣ. Когда они входили къ ней, сердце ея сжималось, боль сердечная поднималась въ немъ съ нестерпимою силою; она протягивала имъ молча свою руку и не произносила ни слова. Если они садились около ея постели, она закрывала глаза, чтобы не видѣть ихъ. Если они спрашивали ее о чемъ-либо, она отвѣчала односложно: да, нѣтъ, и такъ тихо, что они уходили. Адмиралъ пожелалъ, чтобы дѣти не входили къ матери всѣ вмѣстѣ, а навѣщали ее поодиночкѣ.
— Да, — сказалъ Сережа, — мама спокойно видѣть насъ не въ состояніи. Я это давно замѣтилъ.
— Совсѣмъ не такъ, сказалъ ему отецъ со скорбію, — она не въ состояніи посреди васъ не видѣть брата.
— Мама, — сказала Глаша Танѣ, — не любитъ ужъ насъ.
— Пустяки, — возразила Таня, — она теперь убита горемъ; любовь къ другимъ дѣтямъ въ ней замерла. Придетъ время, любовь проснется.
— По-моему, ея вовсе нѣтъ, — любовь ея къ намъ убита.
— Нѣтъ, спитъ. Увидишь, что проснется, помяни мое слово.
Глаша угрюмо молчала.
Дни шли за днями. Серафима Павловна уже могла выходить, но не решалась покинуть своего кабинета и выйти въ гостиную или залу. Она коридорами проходила въ кабинетъ мужа и тамъ вдвоемъ съ нимъ обѣдала. Иногда онъ уговаривалъ ее пойти въ садъ, и она соглашалась, но проходила черезъ лѣстницу балкона. И зала, и гостиная, и парадная лѣстница ужасали ее; при видѣ церкви она вздрагивала.
Однажды адмиралъ, взойдя къ ней, увидѣлъ, что она лежитъ неподвижно въ креслѣ, съ глазами сухими и горящими какимъ-то зловѣщимъ огнемъ.
— Фима! Фимочка! воскликнулъ онъ и сталъ на колѣни, склонивъ голову къ ея колѣнямъ.
Она молчала. Онъ сказалъ: „Воля Божія, Онъ далъ, Онъ и взялъ. Прилетѣла душа его къ намъ и отлетѣла. Но я съ тобою, твой другъ, неизмѣнно твой. Поблагодари Господа за то, что насъ двое, поблагодари за нашу любовь и союзъ, за то, что ты не одна и я не одинъ.“
Она лежала; онъ молча цѣловалъ ея руку. Наконецъ, она взглянула «на него и вымолвила отрывисто:
— Увези ты меня! Я жить здѣсь не могу. Я умру здѣсь отъ боли въ сердцѣ.
— Куда тебѣ угодно, туда я и увезу тебя, — отвѣчалъ ей адмиралъ. — Куда хочешь? Скажи, прикажи!
— Поѣдемъ, уѣдемъ, — заговорила она медленно и была такъ жалка и безпомощна, что глаза его подернулись крупными слезами.
— Куда прикажешь, куда хочешь, милая! повторилъ онъ. Она задумалась.
— Куда? куда? Гдѣ я отъ тебя спасусь, — шептала она. — Да, съ тобою, подлѣ тебя, съ тобою одни, мы… вдвоемъ, мы, все потерявшіе…
— Не все, другъ мои.
Она не отвѣчала, но обняла его и горько заплакала. На другой день она сказала:
— Не хочу за границу. Тамъ людно и шумно. Туда я… съ нимъ… его хотѣла…
И она жалостно, безпомощно и какъ-то по-дѣтски опять заплакала. Онъ молча прижалъ ее къ сердцу.
Черезъ недѣлю она опять возвратилась къ своей мысли и опять сказала: — Увези меня въ Крымъ, туда, гдѣ мы будемъ одни, вдвоемъ, въ углу… невѣдомомъ углу, укрытомъ отъ всѣхъ.
— Когда ты хочешь ѣхать?
— Какъ можно скорѣе.
— Все будетъ готово черезъ недѣлю. Кого ты желаешь взять съ собою?
— Никого, — сказала она. — Мнѣ все равно. Мнѣ никого не нужно.
— Однако… Надо же прислугу при твоей слабости. Возьми его няню и его любимаго мальчика… Какъ его зовутъ, знаешь?
— Хорошо. Но няня стара, ей не подъ силу. Тогда… мнѣ все равно… только уѣхать, поскорѣе, поскорѣе!
Когда дѣти узнали, что мать уѣзжаетъ съ отцомъ, они очень огорчились. Сережа принялъ это рѣшеніе родителей съ покорностію, но сестры его роптали. Онъ взглянулъ на нихъ полупечально, полусердито, не сказалъ ни слова и ушелъ къ себѣ. Въ домѣ шли приготовленія къ отъѣзду, всѣ были озабочены, всѣ были печальны. Одна Серафима Павловна немного оживала, будто жизнь возвращалась къ ней. Время, которое въ продолженіе ея болѣзни и выздоровленія текло для нея незамѣтно, но тяжко, заявило свою власть; она стала измѣрять его, и оно тянулось для нея невыносимо медленно. Не находила она себѣ мѣста, не могла ни работать ни читать; не хотѣла ни гулять, ни сидѣть на мѣстѣ и походила на отчаянно бившуюся птичку, застигнутую внезапно стрѣлою охотника. Силы въ ней не было ни на страданіе ни на смиренную покорность; выносливости въ ней не было. Всю жизнь жила она подъ крыломъ мужа, но отъ удара рока, отъ ниспосланнаго свыше несчастія охранить онъ ее не могъ, а она не смогла вынести жестокости внезапнаго удара, поразившаго ее въ самое сердце. Адмиралъ, возлагавшій большія надежды на путешествіе, торопился отъѣздомъ, который наконецъ наступилъ. Наканунѣ этого дня позднѣе обыкновеннаго адмиралъ остался у жены, которая не выходила изъ своихъ комнатъ, и, проходя въ кабинетъ свой, удивился, что дѣти и живущіе сидѣли еще за чайнымъ столомъ. Самоваръ уже не кипѣлъ, чашки стояли въ безпорядкѣ, и между сидѣвшими шла тихая, грустная бесѣда. Адмиралъ остановился.