— Да, онъ имѣлъ какое-то предчувствіе, — сказалъ отецъ Димитрій.
— Нѣтъ, этого я не замѣтилъ, но когда онъ сбирался за границу, во время болѣзни Вани, — бѣдный Ваня, какой былъ милый мальчикъ! — онъ поручалъ мнѣ Сергѣя, и я тогда пообѣщался ему и ужъ, конечно, теперь исполню обѣщаніе.
— Ну, прощайте, добрѣйшій Степанъ Михайловичъ да благословитъ васъ Господь за ваше доброе сердце и ваши благія намѣренія. Я пойду къ Ракитинымъ, навѣщу бѣдную Серафиму Павловну.
— Дѣйствительно, бѣдная, — сказалъ Казанскій, ужъ больше такого несчастія и вообразить трудно. Потерять сына любимаго и мужа, да какого? друга и отца, покровителя, нѣжнѣйшаго — ужасно! Она жила за нимъ, какъ за каменною стѣною, и кромѣ ласки и угожденія ничего не видала, а теперь…
— Но не все же Господь отнялъ у ней, — сказалъ отецъ Димитрій, — у ней дѣти, добрыя дѣти и друзья.
— Не знаю, какъ вамъ сказать; сынъ у ней дѣйствительно рѣдкій, но одна дочь ужъ очень холодна, а другая строптива и безмѣрно горяча. Зато друзья рѣдкіе, это правда!
— Ракитины-то? воскликнулъ отецъ Димитрій.
— Да, полны вниманія, ласки; они окружили ее такою любовью, такими попеченіями, такою заботливостью, какихъ и у близкихъ родныхъ не часто встрѣтишь. А ужъ дочка ихъ — это сокровище! не отходитъ отъ Серафимы Павловны, такъ и сидитъ у ея ногъ на скамеечкѣ и разсказываетъ, и читаетъ, и развлекаетъ, пока ей она позволяетъ.
— Какъ?
— Да, часто бываетъ, что Серафима Павловна всѣхъ гонитъ отъ себя, говоря, что всѣ ей въ тягость, и что она, оставшись одна, должна жить одна. Это какъ бы пунктъ помѣшательства. Она часто говоритъ вполголоса: „Одна!.. Одна…“ а Глаша вскакиваетъ тогда изъ комнаты матери, будто ужаленная.
— Ей надо объяснить, вразумить!
— Глашѣ-то! Ну, это трудно. Вы вотъ поговорите съ своей умницей Таней; она не мало билась съ Глашей, и ничего не добилась; ко всему этому жестокому несчастію присоедините семейный разладъ. Вѣра оскорблена, Глаша раздражена, Сережа сраженъ — и всѣ безутѣшно плачутъ; а мать, мать ужъ не мать, а больная женщина, убитая скорбью.
— Надо потерпѣть, время излѣчиваетъ все, — сказалъ священникъ.
— Не все, отецъ Димитрій. Конечно, скорбь, самое отчаяніе со временемъ стихнутъ и превратятся въ горе и печаль, но семейное согласіе народится ли?
— Будемъ надѣяться, что найдутъ они со временемъ и семейное согласіе, — сказалъ печально отецъ Димитрій. — Кажется, кромѣ согласія, у нихъ ничего иного не осталось, а горе — учитель хотя суровый, но искусный. Горе выучиваетъ всѣхъ и всему.
— Когда не озлобляетъ, — сказалъ Степанъ Михайловичъ прибавилъ: — бѣдныя дѣти! несчастное семейство!
Черезъ двѣ недѣли послѣ этого разговора Сидоръ Осиповичъ извѣстилъ отца Димитрія, что онъ проситъ его, какъ опекуна, прійти на совѣщаніе, и пригласилъ также въ качествѣ друга дома Степана Михайловича Казанскаго. Андрей Алексѣевичъ возвратился съ вѣстями недобрыми, и Ракитинъ желалъ обсудить, какія должно принять мѣры, чтобы спасти хотя часть состоянія Боръ-Раменскихъ. Въ назначенный день въ залѣ дома Боръ-Раменскихъ сошлись Ракитинъ, отецъ Димитрій, Безродный и Казанскій. На столѣ лежали большія, расходныя книги, вѣдомости изъ деревень, различныя бумаги по залогамъ имѣній и векселя. Когда всѣ сѣли, Ракитинъ началъ говорить:
— Андрей Алексѣевичъ привезъ вѣсти поистинѣ жестокія для семейства адмирала. Выслушайте его, а потомъ посовѣтуемся сообща, чтò предпринять.
— Я нашелъ имѣнія разоренными, — началъ Андрей Алексѣевичъ, — все, что могло быть продано — продано или запродано. Въ Екатеринославскомъ имѣніи былъ падежъ скота и два пожара; хлѣба нѣтъ, магазины пусты. Въ Воронежскомъ имѣніи все продано, не только хлѣбъ, но и скотина: коровы, овцы и лошади. Управляющій продалъ даже полы и накаты съ потолковъ господскаго дома. Фабрика, имъ устроенная, — одно мошенничество. Она не идетъ, она стоитъ; дорогія машины, выписанныя изъ Бельгіи, свалены въ амбарѣ, за нихъ не доплачена большая сумма. Кромѣ того, управляющій, имѣвшій полную довѣренность, забралъ громадныя суммы у купцовъ и торговцевъ, и съ ними скрылся. Обязательствъ на имя адмирала множество. Я полагаю, что если привести въ извѣстность часть долгу и на сколько есть собственности — долговъ будетъ больше. Всѣ документы здѣсь; не угодно ли взглянуть.
— Боже милостивый! всплеснулъ руками Степанъ Михайловичъ, и краска сбѣжала съ лица его. Онъ страшно поблѣднѣлъ. Старикъ, отецъ Димитрій, сидѣлъ неподвижно, крѣпко сжавъ свои руки. Ракитинъ съ лицомъ, не выражавшимъ ничего, кромѣ суровости и необычайно-хмураго спокойствія, упорно глядѣлъ на Безроднаго.