— По-моему, невозможно; даже если бы вы сыскали значительную сумму, чтобы заплатить тѣмъ, которые дали вашему управляющему деньги за жидовскіе проценты, да и то едва ли можно обернуться. Подумайте, рѣшите.
— Я не могу рѣшать, какъ будетъ угодно матери: это ея воля.
— Но она не въ состояніи; она совершенно убита, даже едва ли пойметъ.
— Все-таки я долженъ спросить ея приказаній.
— Имѣніе ей отдано пожизненно, но въ сущности оно ваше. Женщины, а ваша мать въ особенности, совсѣмъ несвѣдущи въ дѣлахъ. Вы ее только разстроите.
— Все равно, теперь мать мою ничѣмъ разстроить нельзя. Она все потеряла и послѣ той потери осталась ко всему равнодушна, — я же долженъ повиноваться ей. Время терпитъ, не правда ли?
— To-есть… да, терпитъ, пожалуй, мѣсяцъ, — и подумавъ, Ракитинъ прибавилъ, — пожалуй, два, но не больше.
— Это слишкомъ много, мнѣ надо три, четыре дня — не дня того, чтобы мать приготовить — повторяю, она далека въ своей скорби отъ всего житейскаго — но мнѣ надо собраться самому съ духомъ… Я слабъ…
Сережа улыбнулся, и эта улыбка была такова, что у добрѣйшаго Степана Михайловича навернулись на глазахъ слезы.
— Черезъ три дня, — сказалъ Сережа, — я приду сюда и сообщу вамъ рѣшеніе матери, а теперь позвольте мнѣ уйти.
Онъ всталъ, пожалъ руку Безродному и сказалъ:
— Благодарю васъ сердечно. Знаю, что вы потрудились для вашего друга, нашего опекуна, но не менѣе того я остаюсь и мы всѣ вами навсегда благодарны.
Сережа поспѣшно всѣмъ поклонился, ушелъ къ себѣ и заперся въ своей комнатѣ.
— Бѣдный мальчикъ! сказалъ Ракитинъ: — на него легла тягота не по силамъ.
— А Богъ? Возложимъ на него все наше упованіе, — сказалъ отецъ Димитрій, и всѣ они разошлись, всякій унося въ душѣ своей тяжелое чувство.
Серафима Павловна сидѣла въ угольной небольшой комнатѣ, въ домѣ Ракитиныхъ. Она очень измѣнилась и страшно похудѣла. Ея нѣжныя черты осунулись, мертвенная блѣдность покрывала ея щеки, глубокій трауръ еще больше выдавалъ эту блѣдность и худобу лица. Она замѣтно посѣдѣла, но ея сѣдые волосы мало отличались и выдѣлялись отъ пепельно-бѣлокурыхъ волосъ. Несмотря на свое жестокое горе, она, по привычкѣ, была тщательно и даже изящно одѣта: креповый черный чепецъ обрамлялъ прелестный овалъ лица ея, и длинный креповый вуаль окутывалъ ее почти съ головы до ногъ. Когда дверь отворилась, и она увидѣла Сережу, ея безжизненные, потухшіе глаза не оживились. Онъ осторожно, будто боясь потревожить ее, подошелъ къ ней, взялъ ея исхудалую, бѣлую, какъ мраморъ, руку и почтительно и нѣжно поцѣловалъ. Она не сказала ни слова, не сдѣлала ни единаго движенія.
— Мама, — сказалъ, наконецъ, Сережа, — я пришелъ спросить вашихъ приказаній…
Она молчала. Сережа продолжалъ:
— Управляющій фабрикой и имѣніемъ бѣжалъ, обокравши насъ. Опекуны говорятъ, что надо продать имѣнія, чтобы расплатиться съ долгами. Что вамъ угодно приказать?
— Мнѣ все равно, — произнесла она съ усиліемъ, — дѣлайте, что хотите.
— Мама, милая! скажите, что вамъ угодно, согласитесь поговорить о дѣлахъ съ Сидоромъ Осиповичемъ или съ отцомъ Димитріемъ и рѣшите, что дѣлать
— Я сказала: мнѣ все равно! дѣлайте, какъ хотите. Оставьте меня только въ покоѣ.
— Но, милая…
— Пусть опекуны рѣшаютъ, они на то опекуны, — рѣшаютъ за васъ и для васъ. Мнѣ же лично ничего не надо. Я прошу только о томъ, чтобы меня оставили въ покоѣ, не мучили меня. Поди оставь меня одну… одну…
Сережа посмотрѣлъ, прочелъ на лицѣ матери такое страданіе, что не рѣшился сказать ни слова, и тихо вышелъ изъ комнаты. Она вздохнула, будто освободившись отъ угнетавшей ее тяжести.
— Моя мать, — сказалъ Сережа въ назначенный день собравшимся опекунамъ и двумъ ихъ совѣтникамъ, — не хочетъ ни о чемъ слышать и говоритъ: ей ничего не нужно.
Всѣ молчали. Ракитинъ первый прервалъ это молчаніе.
— Продавать безъ ея позволенія я не рѣшаюсь. Подождемте. Быть можетъ, она придетъ въ себя, и мы будемъ въ состояніи разъяснить ей положеніе дѣла.
— Но вѣдь векселя подадутъ ко взысканію.
— Я поручусь, и кредиторы подождутъ.
Сережа зорко посмотрѣлъ на Ракитина и измѣнился въ лицѣ.
— Если вы рискуете вашими капиталами для насъ, не дѣлайте этого, — сказалъ онъ, — лучше продайте. Мама не скажетъ ни слова; вѣдь дѣло идетъ о состоятельности отца.
— Будьте спокойны, — отвѣчалъ Ракитинѣ, — я ничѣмъ не рискую; имѣніе ваше стоитъ гораздо дороже, чѣмъ векселя, которые будутъ опротестованы.
На томъ и остались. Но прошло еще нѣсколько недѣль, и со всѣхъ сторонъ сыпались счеты, недоимки и разные платежи. Ракитинъ отправился самъ къ Серафимѣ Павловнѣ; онъ настолько деликатно, насколько могъ, принудилъ ее выслушать всю истинную правду. Онъ боялся ея отчаянія при вѣсти о конечномъ разореніи, но она или не вникла, или не поняла, или не дослушала, ибо приняла все спокойно и безучастно отнеслась ко всему. Она повторяла: