Таня обняла Глашу, и она горько плакала. Ея слезы и тихія рѣчи, полныя любви, смягчили Глашу, но Вѣра не поддалась имъ; она стояла съ искаженнымъ лицомъ, наконецъ, сдѣлала отчаянное движеніе рукою и поспѣшно вышла изъ комнаты. Потеря состоянія нанесла ей жестокій ударъ, такой ударъ, что она вышла изъ своей обычной ей неподвижности. Самолюбивая и себялюбивая Вѣра была глубоко несчастна.
Въ тотъ же день вечеромъ братъ, сестры и Степанъ Михайловичъ разсуждали о томъ, принять ли предложеніе Ракитиныхъ остановиться у нихъ во флигелѣ. Они рѣшили единогласно отклонить это предложеніе и искать въ Москвѣ квартиру. Степанъ Михайловичъ предложилъ Сережѣ ѣхать съ нимъ немедленно въ Москву и искать квартиру, небольшую, но удобную, цѣлый домикъ-особнякъ, если возможно.
— Нѣтъ, — сказалъ Сережа, отвѣчая на предложеніе Казанскаго ѣхать вмѣстѣ, — я не могу выбирать квартиру одинъ. Въ ней должны жить мама и сестры — пусть сестры ѣдутъ со мною и рѣшатъ. Я возьму, что онѣ захотятъ. Отецъ приказывалъ мнѣ дѣлать имъ угодное. Я всегда буду. Такъ поѣдемте вмѣстѣ.
— Благодарю за позволеніе, — сказала Вѣра съ гнѣвомъ. — Если я должна жить въ лачугѣ, то пусть ее берутъ, какую хотятъ. Я тутъ не при чемъ. Другіе устроили такъ, что на мою долю остается выносить то, что другіе устроили. Постарались.
— Вѣра!.. воскликнула Глаша.
— Я знаю, что я Вѣра, — отвѣчала она холодно, — чтò тебѣ?
Сережа, видя, что разговоръ принимаетъ оборотъ ссоры, сказалъ:
— Если Вѣра ѣхать не желаетъ, я поѣду съ Глашей. Глаша, прошу тебя — мы будемъ искать домикъ-особнякъ, чтобы мама могла жить спокойно, безъ близкихъ сосѣдей.
— Вотъ это умно, — сказалъ одобрительно Степанъ Михайловичъ, — всегда такъ: съ сестрами заодно, и тогда вынесите все легче. Кто знаетъ будущее? не падайте духомъ! Завтра, не медля, поѣзжайте въ городъ, а я останусь здѣсь. Вамъ надо привыкать все дѣлать вдвоемъ; такъ ли, барышня? Братъ — первый другъ, особливо въ бѣдѣ.
Глаша была очень довольна, что Сережа самъ отъ себя съ увлеченіемъ предложилъ имъ устраиваться сообща. При ея самолюбіи ей было пріятно, что она, хотя и меньшая, будетъ играть видную роль въ семействѣ, ибо Вѣра, она знала, отстранится.
Когда Зинаида Львовна узнала о рѣшеніи Боръ-Раменскихъ искать квартиру, она не сказала ни слова; Соня же очень опечалилась, даже плакала, а Сидоръ Осиповичъ, увидя слезы дочери, вознегодовалъ.
— И зачѣмъ имъ квартиру, когда я предлагаю и домъ и флигель? Все одна фанаберія!
— Нѣтъ, я хорошо понимаю ихъ, — сказала Зинаида Львовна, — хотя и жалѣю, что мы не можемъ помочь имъ. Соня, не плачь! Пойми, что это неделикатно, да! неделикатно настаивать. Они не хотятъ никому быть въ тягость. Я сама была бѣдна, очень бѣдна, и никогда не хотѣла жить на счетъ другихъ. Придетъ время, и мы во многомъ можемъ быть полезны Боръ-Раменскимъ, — все дѣло въ томъ, чтобы имѣть терпѣніе и выждать удобную минуту. А ты учись такъ предлагать услуги и такъ помогать друзьямъ, чтобы они этого и не замѣчали, а никогда ихъ не неволить, когда они не желаютъ. Если отказываются, стало-быть имъ тяжело принять. Надо забыть о себѣ, а думать о нихъ, войти въ ихъ положеніе.
— Да развѣ я о нихъ не думаю! Мнѣ, кажется, было бы легче самой всего лишиться, чѣмъ видѣть ихъ, — сказала Соня, и залилась слезами, а Сидоръ Осиповичъ разсердился.
— Ну, ужъ это слишкомъ, — сказалъ онъ съ досадой, — самой разориться! Благодарю покорно! Да не плачь же ты такъ. Я все для тебя сдѣлаю. Знаменское куплю на твое имя — оно будетъ твое: вотъ ты и зови сюда на лѣто друзей своихъ.
— Знаменское! Мое! Отнять его у Сережи! воскликнула Соня, — ни за что! Никогда!
— Ты совсѣмъ у меня дурочка, — сказалъ ей отецъ, — развѣ будетъ лучше, когда Знаменское купятъ чужіе люди, пойдутъ здѣсь все ломать и на свой салтыкъ передѣлывать, а ты будешь глядѣть и всякій день казниться. Вдобавокъ, лѣтомъ куда ты пригласишь Боръ-Раменскихъ? Къ намъ? они не поѣдутъ, какъ не ѣдутъ теперь въ нашъ московскій домъ. А если Знаменское будетъ твое и будетъ стоять пустое, ихъ упросить будетъ можно, а Серафимѣ Павловнѣ теперь и говорить не надо, что оно продано.
— Это ужасно! Ужасно! закричала Соня.
— Что ужасно? спросилъ ее отецъ.
— Что Знаменское мое, будто я его отняла у нихъ!
— А лучше, чтобы оно принадлежало чужимъ людямъ? Какъ хочешь! Будь по-твоему! За него Расторгуевъ даетъ 100 тысячъ. Онъ купитъ его, рощи срубитъ, оранжереи уничтожитъ, въ домѣ все распродастъ.
— Ахъ, нѣтъ! Нѣтъ, папа! Но нельзя ли сохранить его для нихъ? воскликнула Соня.
— Невозможно, — вступилась Зинаида Павловна: — они не въ состояніи имѣть роскошную подмосковную, притомъ отецъ твой, какъ истинный другъ, ничего имъ не скажетъ, но заплатитъ за Знаменское дороже, чѣмъ оно стóитъ. Такъ ли, другъ мой? Вѣдь ты въ состояніи это сдѣлать?