— А вы, Степанъ Михайловичъ? Что рѣшили? Вы куда?
— Я, батенька, когда въ университетъ сдамъ васъ, то найму квартирку, хибарочку, около васъ и буду давать уроки. Мнѣ обѣщано мѣсто адъюнкта въ университетѣ, лишь только я защищу свою диссертацію, а она написана, благодаря вашему батюшкѣ.
— Какъ папа?
— А кто же мнѣ всѣ книги выписывалъ въ продолженіе двухъ лѣтъ, даже дорогія книги, и мнѣ ихъ въ счетъ моего жалованья не ставилъ? Я ему обязанъ и крѣпко люблю его. Буду жить подлѣ васъ и навѣдываться къ вамъ всякій день, пока не надоѣмъ. Вамъ будетъ не мало горя.
— Больше горя быть не можетъ, — сказалъ Сережа. — На насъ свалились всѣ несчастія.
— Терпи, казакъ, — атаманъ будешь, говоритъ умная малороссійская поговорка, — сказалъ Степанъ Михайловичъ съ претензіей на шутку, но она удалась плохо, и его лицо тоже, какъ и блѣдное лицо Сережи, не прояснилось. — Такъ-то, терпи, милый, впереди много воды подъ мостъ утечетъ.
„Да, да“, — сказалъ про себя Степанъ Михайловичъ, когда Сережа ушелъ къ себѣ, — „какъ-то онъ, бѣдняга, справится съ убитой горемъ матерью и себялюбивыми, строптивыми сестрами".
Черезъ недѣлю лошади для переѣзда въ Москву были приготовлены, а наканунѣ Сережа съ Глашей ѣздили въ Москву устанавливать мебель и приводить квартиру не только въ порядокъ, но даже, по возможности, придать ей видъ изящный и щегольской. Обиліе бездѣлушекъ, бронзы, дорогихъ часовъ и канделябры дали возможность устроить роскошно двѣ небольшія комнаты, назначенныя для Серафимы Павловны. Однако многія вещи пришлось отослать обратно въ Знаменское, такъ какъ онѣ оказались слишкомъ большого размѣра для крошечныхъ комнатъ; бронзовыя вазы и фамильныя излюбленныя курильницы Серафимы Павловны, изъ черной бронзы, данныя ей отцомъ въ приданое, оказались такъ велики, что не могли уставиться на каминѣ, и ихъ прищлось кое-какъ помѣстить на столахъ гостиной. Цѣлый день безъ усталости хлопоталъ Сережа съ Глашей — и оба, наконецъ, устроивъ все, усталые, но относительно довольные, воротились въ Иртышевку уже поздно вечеромъ.
— Чтò мама? спросилъ, входя, Сережа.
— Ничего. Все то же. Отъ себя не выходила, — сказала спокойно Вѣра.
— О насъ спрашивала? освѣдомилась Глаша.
— Нѣтъ, и не поминала!
— Такъ и ожидать слѣдовало, — сказала Глаша, больше досадуя, чѣмъ огорчаясь.
— Глаша, пойми, что она не въ себѣ; впрочемъ, хотя она нынче о васъ не спросила, — сказала Таня, — но намедни спрашивала, и ей сказали, что вы поѣхали устраивать квартиру.
— Что же она? сказалъ Сережа.
— Ничего, будто не слыхала, да можетъ-быть, и въ самомъ дѣлѣ не слыхала.
— И навѣрно не слыхала, — произнесъ онъ съ горестью. — Но однако, какъ ей сказать завтра, что надо ѣхать?
— Просто, войди и скажи: все-де готово, когда желаетъ переѣхать, — сказалъ Степанъ Михайловичъ, — и прибавь: мнѣ давно пора въ университетъ, я и такъ пропустилъ срокъ. Ты все это попроще, будто ничего особеннаго, необыкновеннаго не случилось.
— Не случилось, — повторилъ Сережа глухо, глотая слезы.
— Какъ быть, батенька, надо собою владѣть, ты только входишь на путь трудный, — впереди много, припасай силу. Битва жизни — говорятъ, не напрасно. Это битва и есть!
— Вхожу? Вошелъ, влѣзъ, упалъ въ пропасть несчастій, — сказалъ Сережа тихо, но съ глубокимъ чувствомъ скорби.
— Да, ты получилъ жестокій ударъ, теперь оправься и приготовь себя нести великую тяжесть мелкихъ бѣдъ и неудачъ; безъ нихъ никто не проживетъ; приготовься жить для матери и сестеръ, отрекшись отъ себя. Да, вотъ оно что! Съ Богомъ!
На другой день передъ завтракомъ Сережа вошелъ къ матери, поцѣловалъ у нея руку и остановился у ея кресла. Она сидѣла блѣдная, повидимому, спокойная, будто каменная, глядѣла, ничего не видя, и не говорила, пока ее не спрашивали.
— Мама, — сказалъ Сережа, — недѣлю назадъ перевезли вашу мебель, ваши вещи, а вчера кабинетъ вашъ и всю вашу спальню въ Москву, въ нашу квартиру; она маленькая, но чистая, свѣтлая, на солнцѣ. Надѣюсь, что вамъ будетъ покойно и тепло. Нигдѣ не дуетъ, подоконники обиты войлокомъ и сукномъ. Мебель разставлена. Вчера мы съ Глашей все устроили и распредѣлили комнаты. Мнѣ давно надо держать экзаменъ, хотя для меня и сдѣлали исключеніе, позволили держать позднѣе, приняли во вниманіе…
Онъ внезапно стиснулъ зубы и смолкъ.
— Что ты потерялъ отца, — да, — сказала она холодно. — Да… чтò же ты хочешь?
— Когда вы прикажете переѣзжать?
— Я! — Мнѣ все равно, когда хотите, хотя завтра.