— Но вѣдь это значитъ, по-моему такъ, оскорблять свое собственное чувство, обнажая его предъ незнакомыми людьми.
— Всякій по-своему, Сережа. У васъ есть своего рода высокомѣріе и гордость, а у ней нѣтъ ничего подобнаго, въ ней одна скорбь. Оставьте ее дѣлать, говорить и плакать… Какъ ей, несчастной, не плакать: она все потеряла…
— Не все, — сказалъ Сережа съ видимымъ страданіемъ. — Я ей сынъ, хотя не такой, какъ Ваня, но сынъ. Отецъ мнѣ поручилъ ее.
— Да, но теперь она еще никому оказывать любви не въ состояніи. Она любитъ только тѣхъ, которые у ней отняты. Потерпи, милый Сережа; когда она придетъ въ себя, чувства ея къ дѣтямъ проснутся.
Сережа не отвѣчалъ ни слова — онъ былъ и сраженъ и обиженъ.
Однажды, возвратясь отъ заутрени и ранней обѣдни, вся заплаканная и болѣе обыкновеннаго возбужденная Серафима Павловна легла въ постель, отдохнуть, сказала она, но не встала ни къ обѣду ни къ вечеру. Всю ночь пролежала въ бреду, никого не узнавала и въ себя пришла на другое утро. Дѣти ея испугались; Вѣра ходила, какъ потерянная по комнатамъ и говорила: „Доктора! доктора! Сказали, пріѣдетъ докторъ!“
Глаша, болѣе практичная, видя, что Сережа, ушедшій за докторомъ, долго не возвращается, схватила чью-то шубенку, висѣвшую въ передней, и пѣшкомъ, одна, побѣжала къ Ракитинымъ Она вошла къ Зинаидѣ Львовнѣ, какъ ураганъ, и почти закричала.
— Мама безъ памяти, мама бредитъ! Сережа побѣжалъ за докторомъ и не возвратился еще. Мама лежитъ одна безъ помощи. Я думаю, умираетъ!
Зинаида Львовна и Соня тотчасъ поскакали къ Боръ-Раменскимъ. Когда онѣ тихонько вошли въ комнату больной, то нашли Сережу у изголовья матери блѣднаго и неподвижнаго. Онъ на вопросы отвѣчалъ, что не засталъ докторовъ дома и оставилъ записки. Къ вечеру пріѣхалъ и докторъ и нашелъ, что помѣщеніе тѣсно, воздуху мало; сдѣлали консультацію по настоянію Зинаиды Львовны; доктора нашли болѣзнь крайне опасною и требующею особеннаго ухода. Одинъ изъ нихъ предложилъ помѣстить больную въ лѣчебницу, въ отдѣльную, просторную комнату.
При словѣ больница, Сережа всталъ блѣдный какъ снѣгъ. Глаша, красная какъ піонъ, въ негодованіи воскликнула:
— Мама въ больницу! — никогда! никогда!
Докторъ принялся объяснять, что при больницѣ есть отдѣльныя помѣщенія, постоянное присутствіе доктора и всѣ удобства.
Сережа слушалъ молча и сказалъ кратко:
— Подождемъ до вечера, если не будетъ лучше, что жъ, дѣлайте, какъ знаете.
— Сережа! воскликнула Глаша съ укоромъ.
— Не безпокойся, сказала ей Зинаида Львовна: — въ больницѣ ей не бывать.
Она подошла къ Сонѣ, сказала ей нѣсколько словъ, и Соня поспѣшно уѣхала домой. Зинаида Львовна сказала Сережѣ, подойдя къ нему:
— Не безпокойся: мы все устроимъ самымъ лучшимъ для больной образомъ.
Онъ молчалъ и молча сѣлъ у изголовья матери.
Черезъ полчаса Соня возвратилась и сказала, что отецъ ея пріѣдетъ самъ сію минуту. Дѣйствительно, вскорѣ появился и Ракитинъ, не въ мѣру серіозный, какъ всегда бывало, когда онъ былъ чѣмъ разстроенъ. Соня подошла къ Сережѣ и сказала:
— Ну, другъ мой, все готово, времени терять нечего, — большая карета у воротъ, съ мѣховыми одѣялами.
— Что вы хотите? спросилъ Сережа недоумѣвая.
— Везти ее къ намъ. Если здѣсь душно, то у насъ и воздухъ и свѣтъ — большая зала.
— На дворѣ холодно, я боюсь, — сказалъ Сережа, сжимая руку Ракитина съ чувствомъ благодарности, отъ котораго сердце въ груди его билось, какъ птица въ клѣткѣ.
— Въ ея положеніи простуда ей нестрашна. Мы ее завернемъ въ одѣяла и мѣха и отнесемъ въ карету. Сережа, растроганный и отчасти потерянный, молчалъ.
Зинаида Львовна съ Вѣрой, Глашей и Соней завернули больную, укутали ее и позвали мужчинъ.
— Я снесу ее, я силенъ, — сказалъ Ракитинъ.
Но Сережа опередилъ его и сказалъ:
— Я самъ.
Онъ взялъ мать, поднялъ ее, какъ перышко, и понесъ въ карету. Ракитинъ влѣзъ въ карету съ другой стороны, принялъ больную отъ Сережи, который вскочилъ, сѣлъ около лежавшей безчувственной матери, и карета тронулась.
— Дѣти, — сказала Зинаида Львовна Вѣрѣ и Глашѣ, — садитесь въ карету, поѣзжайте съ Соней. Помните, она вамъ сестра. Комнаты ваши готовы. Няня! голубушка, одѣвайся скорѣе, ступай съ барышнями.
Дарья Дмитріевна, молча плакавшая въ углу комнаты, встала съ кресла, низко поклонилась Зинаидѣ Львовнѣ и сказала:
— Господь благослови васъ въ дѣтяхъ.