— Я завсегда и въ Знаменскомъ барскія деньги считала и берегла; мнѣ барскихъ денегъ не надо. Мнѣ покойникъ вашъ батюшка, дай Богъ ему царство небесное, всегда довѣрялъ, а теперь… молодые господа по-другому живутъ, требуютъ отчета писаннаго, такъ докладываю — я неграмотная.
— Я скажу Вѣрѣ или Глашѣ, онѣ записывать будутъ расходъ со словъ вашихъ.
— Со словъ моихъ! Взыски какіе! Да развѣ я могу упомнить?
— Надо упомнить, Марѳа Терентьевна. Вѣдь сто рублей деньги большія, и мнѣ необходимо знать, куда и на чтò ихъ истратили, — сказалъ Сережа, стараясь быть спокойнымъ, хотя выраженіе лица выдавало его досаду и нетерпѣніе. Но Марѳа Терентьевна приняла видъ еще смиреннѣе и заговорила сладкимъ голосомъ:
— Я вашихъ, сударь, денегъ не возьму; я служила вашимъ родителямъ усердно, и отъ нихъ окромя добраго слова ничего не слыхала… я ужъ стара для новыхъ-то порядковъ.
— Да и я не говорю вамъ худого слова, — сказалъ Сережа тихо, — и новыхъ порядковъ не завожу. Отецъ мой всегда просматривалъ расходныя книги въ конторѣ…
— То конторскіе порядки; на то и контора, чтобы книги держать, — возразила Марѳа пронзительнымъ тономъ, — а я этихъ порядковъ знать не могу, на то есть конторщики!
— Сестры мои всякій вечеръ запишутъ расходъ со словъ вашихъ, вѣдь это нетрудно, — сказалъ Сережа спокойно, но настойчиво.
— Труднехонько! Гдѣ ужъ мнѣ на старости лѣтъ дѣлать по-новому! Мнѣ, сударь, вашихъ денегъ не нужно, и вы обижаете меня, что не довѣряете. Матушка ваша взысковъ такихъ съ меня никогда не дѣлала. Я не привыкла къ такому поведенію! Гдѣ ужъ мнѣ. Увольте!
— Но будьте же благоразумны, Марѳа Терентьевна, поймите, что дѣло идетъ не о недовѣріи, но о порядкѣ.
Марѳа поклонилась въ поясъ.
— Увольте, батюшка баринъ.
— Но отъ чего уволить? спросилъ Сережа, плохо сдерживавшій досаду.
— Отъ всякихъ хозяйственныхъ хлопотъ и взысковъ. Я ужъ лучше буду знать одну свою барыню.
— Но кто же займется…
— А это ужъ дѣло не мое; какъ вамъ будетъ угодно, на то ваша барская воля, а меня освободите, я ужъ стара, и мнѣ на старости-то лѣтъ слушать взыски да недовѣріе, да нареканія — нѣтъ, я вашихъ денегъ и не касалась, я, батюшка, воровкой никогда не была… такъ-то. Увольте, прошу.
Сережа вскочилъ. Онъ былъ красный, какъ ракъ, и глаза его горѣли: гнѣвъ, долго сдерживаемый, овладѣлъ имъ.
— Убирайся вонъ! закричалъ онъ неистово.
Марѳа взвизгнула: „Батюшки свѣты“ и выскочила изъ комнаты.
Сережа, стыдясь самъ себя, сѣлъ въ кресла.
Черезъ нѣсколько минутъ Глаша вошла въ комнату.
— Что ты надѣлалъ? сказала она брату запальчиво, — Какую заварилъ кашу? Марѳа воетъ и причитаетъ съ видимымъ желаніемъ вызвать мать изъ кабинета и заставить ее вступиться. Что ты сказалъ ей? Она вопитъ, что воровкой не была отродясь.
— Ничего я ей не сказалъ, — отвѣчалъ Сережа, — а просилъ, чтобы всякій день записывала расходъ.
— Она всегда была отвратительнаго нрава, фарисейка, съ тѣхъ поръ, какъ мы разорены, мечтаетъ о томъ, чтобы уйти отъ насъ; у ней капиталъ свой и богатая сестра.
— За чѣмъ же дѣло стало? Пусть уходитъ: одной привередницей будетъ меньше, — сказалъ Сережа съ досадой.
— Хорошо, а что скажетъ мама? Какъ она на это посмотритъ?
— Да…
Сережа задумался.
— Пожалуйте къ барынѣ, — сказалъ вошедшій Софрошка, ставшій цѣлымъ Софрономъ. — Баринъ, — прибавилъ онъ тихо, — тамъ дымъ коромысломъ. Эта ехидна Марѳа…
— Хорошо, иди себѣ, — сказалъ Сережа и пошелъ къ матери.
— Serge, — сказала она, лишь только его завидѣла, — это что за новости? Какъ ты осмѣлился гнать изъ моего дома мою старую, заслуженную слугу. Или ты думаешь, что теперь можешь распоряжаться, потому… потому…
Серафима Павловна заплакала.
— Мама, милая, — заговорилъ Сережа.
Она прервала его раздражительно.
— Я не позволю тебѣ мудрить въ моемъ домѣ, не позволю обижать моихъ вѣрныхъ, старыхъ слугъ.
— Но, мама…
— Молчи, молчи и слушай меня. Я глава дома, я хозяйка, а не ты, слышишь! Не осмѣливайся путаться не въ свои дѣла. Хозяйство дѣло женское. Я вижу, какая неурядица завелась въ домѣ, пока я была больна, но теперь кончено! Я сама займусь всѣмъ, а ты поди, попроси у Марѳы прощенія и уговори ее остаться при мнѣ. Она хочетъ уходить, говоритъ, что ты ее выгналъ. Я этого не потерплю. Поди, поди сейчасъ.
— Но я ни въ чемъ не виноватъ, — сказалъ Сережа, опять вспыхнувшій какъ огонь. — Помилуй, мама, если я буду просить прощенія у этой… этой злюки, то какое же будетъ мое положеніе въ домѣ?