— Пенсія отца состоитъ изъ 3000, — сказалъ онъ, — и получается по третямъ. Мы истратили всю треть, лишь только ее получили, при переѣздѣ въ Москву, уплативъ многое, Покидая дачу.
— А уфимское, симбирскія имѣнія? а Знаменское?
— Насъ обокралъ управляющій на огромную сумму; онъ бѣжалъ, его схватили, но денегъ не нашли, притомъ онъ имѣлъ долгое время полную довѣренность, и долги надо было оплатить.
Онъ замолчалъ. Она спросила коротко:
— Потомъ?
— Уфимское и симбирское имѣнія проданы за долги. Фабрика разорила насъ.
— Потомъ…
— Знаменское…
— Что Знаменское? Говори, да говори же! воскликнула она съ ужасомъ. — Я вспоминаю, Ракитинъ тогда что-то говорилъ мнѣ, но все смутно въ моей памяти.
Въ голосѣ ея звучала такая тревога, на лицѣ изображался такой испугъ, что сынъ, взглянувъ на широко раскрытые глаза ея, на него устремленные, смутился и не смѣлъ сказать ей правды; онъ зналъ, какъ она привязана къ Знаменскому, и вспомнилъ, какъ недавно оправилась она отъ смертельной болѣзни.
— Ну? сказала она.
— Знаменское не даетъ доходу: это подмосковная, имѣніе для потѣхи, для пріятнаго мѣстожительства. На него надо тратить деньги… Его бы продать!
— Ни за что! Никогда! воскликнула она, — хотя бы мнѣ пришлось ходить пѣшкомъ, ѣсть черный хлѣбъ… Онъ тамъ все устроилъ, онъ тамъ жилъ и любилъ насъ… меня… Мы были тамъ счастливы, какъ… счастливы…
Рыданія заглушили слова ея; Сережа молча цѣловалъ ея руки.
— Мама, милая! мы всѣ любимъ васъ. Для васъ вся жизнь моя! Пока я живъ, милая, я буду покоить и беречь васъ.
Она была не въ силахъ продолжать разговоръ и, быть можетъ, выносить его ласки; она встала и, рыдая, ушла въ свою спальню и заперла дверь за собою. Сережа, понуривъ голову постоялъ, потомъ медленно пошелъ къ себѣ и, глубоко вздохнувъ, развернулъ книгу.
Много ли онъ прочелъ въ ней?
На другой день Серафима Павловна опять позвала сына и возобновила разговоръ о доходахъ и веденіи хозяйства.
— Сколько у тебя денегъ? спросила она. — Мнѣ надо ими распорядиться, принять, записать, купить все необходимое для хозяйства. Поѣзжай на Кузнецкій Мостъ, закажи у Шмита ящикъ для провизіи съ компартиментами, глубокій ящикъ. Пусть сперва они сдѣлаютъ рисунокъ и пришлютъ его мнѣ. Закажи орѣховый; краснаго дерева — дорого, не по нашему карману. Купи мнѣ приходо-расходныя книги у Даціаро или у Бекерса; я думаю, найдутся красивыя; я дряни терпѣть не могу. Знаешь пословицу: дорого, но мило, дешево, но гнило.
Сережа слушалъ молча. Онъ не зналъ, какъ дотянуть мѣсяцъ, а мать говорила о ящикѣ у Шмита, извѣстнаго огромными цѣнами за свою работу.
— Принеси сейчасъ деньги и ступай заказывать ящикъ: время не терпитъ. Еще бы лучше, если бы ты нашелъ готовый.
Сережа вышелъ и принесъ матери 100 р. с.
— Вотъ все, что осталось до конца мѣсяца, — сказалъ онъ робко.
— Какъ! воскликнула она, отстраняя радужную сторублевую бумажку, — сто рублей! Да что же я могу сдѣлать на этотъ грошъ? А у насъ число… Какое число?
— 18-е, мама; до конца мѣсяца осталось почти двѣ недѣли; но если не покупать ничего кромѣ пищи, то денегъ достанетъ даже съ излишкомъ: дрова, овощи закуплены, мѣсячная провизія тоже, за квартиру за полгода уплачено, жалованье людямъ роздано.
— Боже мой! Всплеснувъ руками, воскликнула Серафима Павловна: — мы нищіе! Нищіе!
— Мама, насъ семья небольшая. Люди живутъ прилично, безъ нужды, получая гораздо меньше нашего. Все дѣло въ томъ, чтобы не тратить на пустяки. Потерпите, мама милая. Когда я выйду изъ университета, я…
— Не говори мнѣ пустяковъ! Изъ университета! Надо прожить эти 4 года! Да и какая еще найдется служба, какое мѣсто?… Не сдѣлаютъ же тебя сразу министромъ.
— Конечно, но я начну, какъ всѣ, съ маленькаго мѣста, но буду стараться…
— И умирать съ голоду! А сестры? А я? Что съ нами станется? Сестрамъ выѣзжать надо. Запереть ихъ что ли?
— Зачѣмъ запирать? У насъ есть родство, знакомство, мы можемъ жить прилично.
— На эти деньги? Я не умѣю! Это невозможно!
Она опять расплакалась и ушла въ свою спальню.
Сережа сидѣлъ у себя, погруженный въ мрачныя мысли. Онъ чувствовалъ всю тяжесть бѣды, обрушившейся на нихъ и свое совершенное одиночество. Ни у кого не могъ онъ искать поддержки, ему приходилось самому поддерживать другихъ — мать, сестеръ и бороться съ мелкими непріятностями и избалованной прислугой. Сестры мало бывали дома; онѣ уходили съ няней къ роднымъ, убѣгая изъ дома, въ которомъ ихъ томила тоска, слезы матери и тяготили домашніе недостатки и непривычная жизнь въ небольшой, тѣсной квартирѣ. Сережа никуда не ходилъ кромѣ университета, потому что не хотѣлъ оставить мать одну.