Жизнь въ маленькомъ домикѣ за Москвой-рѣкой текла ровно и тихо нѣсколько недѣль до самаго декабря. Минуло два года съ лишнимъ послѣ смерти адмирала, но Серафима Павловна траура не снимала и попрежнему никуда не ѣздила. Наконецъ, сама Серафима Павловна, замѣтивъ, что дочери, въ особенности Вѣра, сильно скучаютъ, объявила, что теперь пора посѣтить всѣхъ родныхъ, ближнихъ и дальнихъ; она прибавила, что недавно посѣтившая ее старая кузина, княжна Алмазова, восхищалась красотою Вѣры и сама вызвалась вывозить ее въ свѣтъ. При этомъ Серафима Павловна вздохнула и сказала:
— Когда-то я мечтала, что сама повезу Вѣру всюду, потомъ дадимъ мы балъ на всю Москву, а когда она привыкнетъ къ свѣту, освоится съ нимъ, мы поѣдемъ въ Петербургъ, чтобы представить ее ко двору. Я была увѣрена, что Вѣра получила бы шифръ за подвиги отца, севастопольскаго героя. А теперь…
Она заплакала.
— Мама, если ѣхать, то пора, — сказала Вѣра, слушавшая эти слова чуть ли не въ сотый разъ, такъ что они ей до смерти опротивѣли.
— Вели заложить карету, — сказала Серафима Павловна, утирая заплаканные глаза.
— Вы всегда позабываете, что экипажи и лошади проданы, — сказала Вѣра сухо, — впрочемъ опекуны сказали, что вы во всякое время можете нанять приличную карету. У нихъ на это отложены и деньги.
— Терпѣть не могу ѣздить въ извозчичьихъ каретахъ! Нечего сказать, хорошо распорядились опекуны. Это, вѣрно, Ракитинъ? сказала съ досадой Серафима Павловна.
— Конечно, Ракитинъ, — сказала Вѣра, — кто же, какъ не онъ. Онъ запѣвала! Всему дѣлу начало!
— Вѣра! воскликнула Глаша съ укоромъ.
— Что ты? Тебѣ что? отвѣчала Вѣра холодно и съ пренебреженіемъ.
Дѣло было въ томъ, что Серафима Павловна собственнымъ умомъ рѣшила, что она ограблена, и винила во всемъ Ракитина, ставя ему въ вину скорую продажу имѣній. Это негодованіе раздѣляла вполнѣ Вѣра и отчасти Глаша, которая и высказала свои подозрѣнія Танѣ, пріѣзжавшей всякій мѣсяцъ на два-три дня. Таня, очень любимая всѣми, имѣла большое вліяніе на Глашу и жарко съ ней спорила: она сказала, что всѣ бумаги, счеты, векселя хранятся у ея отца до совершеннолѣтія Сережи, и что Ракитинъ, купившій Знаменское, заплатилъ за него дороже, чѣмъ другіе покупатели. Глаша, по свойству своихъ практическихъ способностей, была недовѣрчива и подозрительна. Подозрительность — черта несимпатичная и въ старости, противна въ молодости, часто это признакъ низменной натуры. Таня старалась уничтожить подозрительность Глаши. Желаніе Глаши было найти вездѣ дурную сторону, а у Тани, напротивъ: она во всякомъ человѣкѣ, какъ истинная христіанка, искала хорошую сторону. Споры и даже порою ссоры вспыхивали у нихъ по этому поводу. Такъ и объ Ракитиныхъ. Таня дала Глашѣ честное слово, что сама, своими ушами, слышала, какъ Ракитинъ сказалъ отцу ея:
— Если откупщикъ Енохинъ дастъ за Знаменское 100 тысячъ, то я дамъ 150, потому что считаю, что имѣніе этого стоитъ и притомъ оно межа съ межою сходится съ моимъ, слѣдственно стоитъ для меня дороже. Имѣть такого близкаго сосѣда, какъ Енохинъ, не есть пріятность. Знаменское я покупаю на имя Сони, которая его ужасно любитъ.
Отецъ Димитрій самъ сказалъ Глашѣ, вѣроятно, узнавъ кое-что отъ дочери, что если бы Знаменское допустили до продажи съ молотка, то и ста тысячъ за него бы не выручили, что на симбирскомъ имѣніи Ракитинъ не имѣлъ ни копейки выгоды и перепродалъ его за ту же цѣну.
— Зачѣмъ же онъ покупалъ наше имѣніе, — спросила Глаша, — если оно было ему не нужно?
— Затѣмъ, что онъ былъ назначенъ опекуномъ и не хотѣлъ вашего разоренія, не хотѣлъ, чтобы все продавали съ молотка за безцѣнокъ. Онъ купилъ, и такъ какъ оно было ему не нужно, то пріискалъ покупщика и перепродалъ.
— Великодушіе! сказала Глаша, не вполнѣ вѣря и полунасмѣшливо.
— Рѣдкое, — отвѣтилъ отецъ Димитрій серіозно, — и рѣдкая привязанность и уваженіе у Ракитиныхъ къ вашимъ родителямъ. Неблагодарность, Глафира Антоновна, одинъ изъ самыхъ гнусныхъ пороковъ и большой грѣхъ передъ Господомъ.
Глаша вспыхнула и замолчала. Однажды она пересказала весь этотъ разговоръ Вѣрѣ, но Вѣра, съ тупоуміемъ, ей присущимъ, повернула все въ насмѣшку и сказала:
— Такъ они и тебя обморочили. Ну, Глаша, я думала, ты умнѣе.
— Если меня обманули, то не могли же обмануть умнаго отца Димитрія, — сказала Глаша.
— Ракитинъ уменъ, хитеръ и деньгамъ счетъ знаетъ, — отвѣчала Вѣра, — а отецъ Димитрій хотя и уменъ, но Божій человѣкъ. On lui а fait voir midi à quatorze heures. Hy, a меня не проведешь!