— Конечно, кто тебя проведетъ, съ твоей ума палатой, — сказала Глаша ядовито.
И странное дѣло: слова Вѣры подѣйствовали на Глашу обратно; она перестала не только подозрѣвать Ракитина въ корыстныхъ цѣляхъ, но еще стала цѣнить его умъ и прямоту и высказывала всему семейству свою благодарность; Вѣра же не могла помириться съ мыслью, что Ракитины жили въ домѣ-дворцѣ, а они, Боръ-Раменскіе, въ крошечномъ, плохенькомъ домишкѣ за Москвой-рѣкой. Вѣра часто говорила съ матерью, и ея подозрѣнія и недовѣрчивость упали на подготовленную почву. Серафима Павловна продолжала любить Соню, продолжала любить и питать благодарныя чувства къ Зинаидѣ Львовнѣ, но она положительно не могла выносить Ракитина, не могла безъ отвращенія слышать его громкаго голоса, видѣть его высокой, широкоплечей фигуры. „Хитрый мужикъ!“ думала она, не вѣря въ его преданность, честность и безкорыстіе.
— Вѣра, — сказала Серафима Павловна, прерывая дочерей, — скажи брату, чтобы онъ распорядился: карету, да хорошую, съ приличными лошадьми, но не бойкими, — я боюсь! Скажи Софрону, чтобы онъ примѣрилъ ливрею Ивана: не будетъ ли онъ въ ней похожъ на пугало. Я не хочу ѣхать съ лакеемъ, одѣтымъ въ Тришкинъ кафтанъ. Вѣра, прежде всего мы поѣдемъ къ тетушкѣ княжнѣ Алмазовой, потомъ къ князю Николаю Сычевскому, онъ былъ двоюродный дядя моего папа, и любили они другъ друга, потомъ къ Оболонскимъ и Прудищевымъ — это дальніе родные вашего отца, думаю, старомодные, но богатые, пожалуй, бездѣтные. Вотъ бы, Вѣра, если бы они тебя полюбили и оставили бы тебѣ состояніе.
— Чтò это, мама! Съ чего? Вотъ фантазія!
— Ахъ, боги мои, и не то бываетъ на свѣтѣ, и помудренѣе бываютъ случаи.
— А потомъ куда? спросила Вѣра, видя, что мать занеслась, по своему обыкновенію.
— А потомъ къ подругѣ моей молодости, Писаревской. Я ее ужъ лѣтъ десять не видала.
— А къ Ракитинымъ? сказала Глаша: — къ нимъ нельзя не ѣхать, надо ѣхать къ первымъ. Мы у нихъ жили и въ домѣ и на дачѣ… Они…
— Да, да, да. Поѣду, непремѣнно поѣду, хотя, признаюсь, мнѣ къ нимъ ѣздить тяжело. Зинаида и Соня, конечно, мнѣ дороги и милы, но онъ, Ракитинъ… тутъ не чисто…
Сережа, вошедшій въ эту минуту въ кабинетъ матери, вспыхнулъ.
— Мама, ради Бога, умоляю васъ, отгоните эти мысли. Мнѣ ужасно слышать, что вы подозрѣваете въ корысти лучшаго и вѣрнѣйшаго изъ друзей отца.
— Никогда Ракитинъ не былъ другомъ отца вашего; для этого у него нехватало образованія, воспитанія и рожденія. Онъ не одного круга съ нами, — говорила Серафима Павловна съ раздраженіемъ, котораго прежде у ней никогда не было и тѣни.
— Однако, стало-быть, папа очень уважалъ его, если назначилъ опекуномъ.
— Потому что онъ богатъ, — протянула Вѣра.
— Потому что онъ дѣлецъ, — сказала Серафима Павловна, — и, къ сожалѣнію, слишкомъ большой дѣлецъ. Въ мутной водѣ умѣетъ рыбу ловить.
— Грѣшно это, мама! сказалъ Сережа съ болью въ сердцѣ и отчаяніемъ въ голосѣ.
— Что ты понимаешь: ты еще почти ребенокъ.
— Мнѣ скоро двадцать лѣтъ. Я ужъ не имѣю опекуна, а только попечителя.
— О чемъ пещись твоему попечителю, — сказала Вѣра, — вѣдь у тебя ужъ ничего нѣтъ? А гордъ и заносчивъ по-прежнему, всѣми хочетъ командовать, всѣмъ совѣты преподаетъ и изображаетъ изъ себя патріарха, старца, chef de famille, какъ говорятъ французы, даже смѣшно.
— Пока я жива, я глава семейства, — сказала Серафима Павловна внушительно и важно.
Вѣра улыбнулась, улыбнулась и Глаша, но Сережа принялъ это иначе.
— Конечно, милая мама, — сказалъ онъ ласково и почтительно, — и всѣ мы должны повиноваться вамъ. Папа такъ всегда приказывалъ, — прибавилъ онъ, холодно глядя на сестеръ.
Послѣ обѣда Глаша пришла въ комнату Сережи.
— У maman новая фантазія, — сказала она брату полушутя, безъ веселости и полусеріозно, — она приказала принести свое траурное платье, не вседневное, а другое, и нашла, что оно не свѣжо. Она велѣла мнѣ завтра ѣхать къ портнихѣ заказать другое и купить новую шляпку. Портниха, ты знаешь кто? Эмма, изъ самыхъ дорогихъ! Платье и шляпа не могутъ стоить менѣе пятидесяти рублей, а то и больше.
Сережа задумался.
— Какъ ей сказать, что денегъ нѣтъ? начнутся слезы и упреки, что всѣ тратятъ деньги, Богъ вѣсть куда, сорятъ ими, а вѣдь, право, мы, я говорю о себѣ и Вѣрѣ, въ глаза гривенника не видали и тоже обносились. Вѣра поѣдетъ съ визитами, и ей надо платье.
— Я думалъ, черное платье всегда хорошо и носится долго, — проговорилъ озадаченный Сережа.
— Видно, что мужчина, да еще мальчикъ, не видавшій свѣта! воскликнула Глаша.
— А ты видѣла? спросилъ Сережа насмѣшливо, хотя и добродушно, но лицо его было озабоченно.