— Нѣтъ, и въ щелку не видала, но слышала. Мама о чемъ другомъ, а о свѣтѣ, его обычаяхъ, приличіяхъ все до тонкости знаетъ. Вчера она говорила, что нѣтъ ничего дороже, какъ носить черныя платья. Когда оно не первой свѣжести, то оно тряпка, годная для нищенки!
Сережа молчалъ.
— Ты слышишь, или нѣтъ? Она посылаетъ покупать шляпку и платье, безъ денегъ, чтобы было — и все тутъ!
— Глаша, — сказалъ Сережа серіозно и печально, — какъ это ты, говоря о нашей жалкой, несчастной матери, говоришь: она, это такъ непочтительно; ты и тонъ себѣ позволяешь насмѣшливый, это такъ гадко!
— Ну, тонкости! я и не думала, такъ сказалось! Не могу же я, какъ греческій мудрецъ семь разъ повернуть языкомъ прежде, чѣмъ вымолвить слово. Ну, такъ какъ же? Денегъ дай, или иди самъ съ мамой объясняйся. Я не пойду. Она меня доведетъ до страшной досады. Она къ отказамъ не привыкла, жила въ свое удовольствіе, въ роскоши.
— Дай подумать, — сказалъ Сережа, сѣлъ и подперъ голову рукою.
— Денегъ нѣтъ? сказала Глаша.
— Конечно, почти нѣтъ, кромѣ тѣхъ ста рублей, которые я вчера предлагалъ maman для хозяйства.
— Такъ какъ же?
— Вотъ объ этомъ-то я и думаю. Поѣзжай, купи шляпу — вотъ мои послѣдніе двадцать пять рублей, а платье закажи, да пусть его дѣлаютъ подольше, пока я добуду денегъ.
— Найти немудрено, но вѣдь отдать надо, — сказала Глаша. — Ты не возьмешь у Ракитиныхъ, я бы не хотѣла.
— Ни за что я у нихъ не возьму; они для насъ и безъ этого слишкомъ много сдѣлали.
Сережа взялъ фуражку и вышелъ. Глаша отправилась съ няней въ лавки. Серафима Павловна, какъ дитя малое, ничего не подозрѣвала и благодушно вышивала шелкомъ по атласу дорогую занавѣску.
На другой день Сережа отдалъ Глашѣ для платья матери семьдесятъ пять рублей и не хотѣлъ сказать, откуда досталъ ихъ. Съ самой смерти отца отношенія Глаши къ брату сдѣлались лучше; она, конечно, не сочувствовала ему во многомъ, незаодно они мыслили, неодинаково чувствовали, но ближе стали другъ къ другу. Сережа понялъ, что сестра совсѣмъ не зла, а крайне ревнива и оттого бываетъ раздражительна, что она очень деспотична и нетерпима, но полна ума, энергіи и силы воли; Глаша оцѣнила доброту, чувствительность и желаніе Сережи угодить не только матери, но даже и ей. Она поняла, что должна охранять мать, помогать въ этомъ брату, и хотя отчасти сохранять миръ семейный, даже и для собственнаго спокойствія. Она нетерпѣливо видѣла слезы матери и выслушивала ея сожалѣнія. На Вѣру нельзя было разсчитывать: Вѣра стала особнякомъ. Она всегда была эгоисткой, а теперь являлась озлобленной эгоисткой, не могла или не хотѣла помириться съ тѣсною жизнью въ маленькихъ комнаткахъ, въ глухомъ переулкѣ Замоскворѣчья, мечтала о выѣздахъ въ свѣтъ, и искала случая пристроиться къ кому-нибудь изъ знатныхъ родныхъ, чтобы свѣтъ посмотрѣть, себя показать, и, быть можетъ, выйти замужъ, сдѣлать хорошую партію. Ракитины попрежнему часто посѣщали Боръ-Раменскихъ, но отношенія нѣсколько измѣнились. Умная Зинаида Львовна замѣтила, что Серафима Павловна и Вѣра относятся къ ея мужу иначе, чѣмъ бы слѣдовало, что, быть можетъ, онѣ осмѣлились подозрѣвать его въ корысти и вознегодовали. Она сдѣлалась сдержаннѣе и отчасти холоднѣе; Соня чрезмѣрно огорчалась этими новыми отношеніями, хотя сама была любима всѣми попрежнему. Ракитинъ, котораго Серафима Павловна принимала холодно и надменно, бывалъ очень рѣдко. Сережа, огорченный и обиженный такимъ поведеніемъ матери и сестры, сознавалъ, что помочь этому нечѣмъ, и молчалъ.
— Время поможетъ, время покажетъ, — говорилъ ему въ утѣшеніе Степанъ Михайловичъ.
— Каково ждать! Каково переживать! Да и чтò покажетъ? Когда покажетъ? восклицалъ Сережа. — Мама, когда она поглядѣла съ одной стороны, другой знать не хочетъ. Она твердитъ одно: они еще больше разбогатѣли на нашъ счетъ. Чтò я могу сказать? Чѣмъ доказать?
— Конечно, ничѣмъ, молчать надо, — сказалъ Степанъ Михайловичъ, — не раздражать противорѣчіемъ.
— Нелегко это, — возопилъ Сережа.
— Знаю; чтò жъ дѣлать? Терпи, жди!
— Ждать! Чего? Душа моя изболѣла, измученъ я всѣмъ этимъ. И не съ кѣмъ слова сказать по душѣ: Глаша помогаетъ мнѣ, когда дѣло идетъ о практической сторонѣ домашней жизни, но она иная, чѣмъ я; и думаетъ и судитъ иначе.
— И это я знаю, она практична, конечно, не зла, даже добра, но въ ней недостатокъ чувствительности и еще больше деликатности. Женскаго мало!
— Ужъ не знаю, право, — сказалъ Сережа, — только очень мнѣ тяжело.
На него нашло уныніе и усталость, и послѣ ухода Казанскаго онъ сѣлъ въ большое кресло, принадлежавшее еще отцу его, и задумался. Онъ вспомнилъ слова отца, его приказанія, вспомнилъ брата, его просьбы, завѣтъ обоихъ, ему оставленный — любить, беречь, охранять мать, и сила духа для исполненія этой мудреной задачи возвратилась къ нему. Къ его великому успокоенію именно въ этотъ день пріѣхали къ нимъ изъ деревни отецъ Димитрій съ дочерью. Глаша возликовала, Серафима Павловна тоже была довольна — она жаждала, не отдавая себѣ въ томъ отчета, всякаго развлеченія и тоже любила кроткую и умную Таню, которая, не переча никому, умѣла какъ-то все сгладить и согласить. Серафима Павловна, какъ барка, руль которой унесло волнами, носилась туда и сюда по струящейся водѣ, носимая дуновеніемъ вѣтра, зыбь толкала ее и вкривь и вкось.