Веселее становится, когда приходит мама и приносит Леню. Начинается оживление: Леня кричит, мама кормит его и сменяет ему пеленки, Леню купают. Он теперь больше похож на человека, чем когда родился, только жирный чересчур. Он может держать в кулаке погремушку, но больше с него пока нечего взять. Живет он там в яслях целый день своей какой-то жизнью, отдельно от Сережи.
Коростелев приходит поздно, и его рвут на части. Начнется у них с Сережей разговор или согласится Коростелев почитать ему книжку, а телефон звонит, и мама перебивает каждую минуту. Вечно ей надо что-то говорить, не может подождать, пока люди кончат свое дело. Перед тем как уснуть на ночь, Леня долго кричит. Мама зовет Коростелева, вот обязательно ей нужен Коростелев, — тот носит Леню по комнате и шикает. А Сереже хочется спать, и общение с Коростелевым прекращается на неопределенное время.
Но бывают прекрасные вечера — редко, — когда Леня угомоняется пораньше, а мама садится исправлять тетрадки, — тогда Коростелев укладывает Сережу спать и рассказывает ему сказку. Сначала рассказывал плохо, почти совсем не умел; но Сережа ему помогал и учил его, и теперь Коростелев рассказывает довольно бойко:
— Жили-были царь и царица. Была у них красивая дочка, царевна…
А Сережа слушает и поправляет, пока не уснет.
В эти неприкаянные, тягучие дни, когда он ослабел и искапризничался, еще милее стало ему свежее, здоровое лицо Коростелева, сильные руки Коростелева, его мужественный голос… Сережа засыпает, довольный, что не все Лене да маме, — вот и ему что-то перепало от Коростелева…
ХОЛМОГОРЫ
Холмогоры. Это слово Сережа все чаще слышит в разговорах Коростелева с мамой:
— Ты написала в Холмогоры?
— Может, в Холмогорах не так буду загружен, тогда и сдам политэкономию..
— Я получила ответ из Холмогор. Предлагают в женскую школу.
— Из отдела кадров звонили. Насчет Холмогор решено окончательно.
— Куда его тащить в Холмогоры. Его уже жучок съел. (Про комод.)
Все Холмогоры да Холмогоры.
Холмогоры. Это что-то высокое. Холмы и горы, как на картинках. Люди лазают с горы на гору. Женская школа стоит на горе. Ребята катаются с гор на санках.
Красным карандашом Сережа рисует все это на бумаге и тихонько поет на мотив, который для этого случая пришел ему в голову:
— Холмогоры, Холмогоры.
Очевидно, мы туда едем, раз уж о комоде зашла речь.
Великолепно. Лучше ничего и придумать нельзя. Женька уехал, Васька уехал, и мы уедем. Это очень повышает нашу ценность, что мы тоже куда-то едем, а не сидим на одном месте.
— Холмогоры — далеко? — спрашивает Сережа у тети Паши.
— Далеко, — отвечает тетя Паша и вздыхает. — Очень далеко.
— Мы туда поедем?
— Ох, не знаю я, Сереженька, ваших дел…
— Туда на поезде?
— На поезде.
— Мы едем в Холмогоры? — спрашивает Сережа у Коростелева и мамы. Они бы должны сообщить ему сами, но забыли это сделать.
Они переглядываются и потом смотрят в сторону, и Сережа безуспешно пытается заглянуть им в глаза.
— Мы едем? Мы ведь правда едем? — добивается он в недоумении: почему они не отвечают?
Мама говорит осторожным голосом:
— Папу переводят туда на работу.
— И мы с ним?
Он задает точный вопрос и ждет точного ответа. Но мама, как всегда, сначала говорит кучу посторонних слов:
— Как же его отпустить одного. Ведь ему плохо будет одному: придет домой, а дома никого нет… неприбрано, покормить некому… поговорить не с кем… Станет бедному папе грустно-грустно…
И только потом ответ:
— Я поеду с ним.
— А я?
Почему Коростелев смотрит на потолок? Почему мама опять замолчала и ласкает Сережу?
— А я!! — в страхе повторяет Сережа, топая ногой.
— Во-первых — не топай, — говорит мама и перестает его ласкать. — Это что еще такое — топать?! Чтоб я этого больше не видела! А во-вторых — давай обсудим: как же ты сейчас поедешь? Ты только что после болезни. Ты еще не поправился. Чуть что — у тебя температура. Мы еще неизвестно как устроимся. И климат тебе не подходит. Ты там будешь болеть и болеть и никогда не поправишься. И с кем я тебя буду больного оставлять? Доктор сказал, тебя пока нельзя везти.