Вот главные хренниковские «нечистые», с пояснением, за что то или иное произведение попало в список:
Сергей Прокофьев:
Концерт для виолончели с оркестром (1933–1939) — за то, что «крайне формалистичен» и «рассчитан на узкий круг эстетов- гурманов»;
Опера «Дуэнья» (1940) — за то же самое;
Шестая фортепианная соната (1939–1940) — за то же самое;
«Ода на окончание войны» для симфонического оркестра (1945) — за «шумные тембровые нагромождения»;
Шестая симфония (1945–1947) — за то, что «живые и ясные мысли то и дело заглушаются надуманными сумбурными громыханиями»;
«Праздничная поэма» для симфонического оркестра (1947) — за «безразличие и абстрактность»;
Опера «Война и мир» (1945–1952) — за «глубокие пороки» (какие — не объяснено, но главное сказать нечто дурное).
[В докладе Хренникова на более раннем собрании музыкантов Москвы к этому списку добавлены: предреволюционный балет «Шут» (1915, 1920) — за «яркое проявление декадентства»; а также написанные за границей балеты «Стальной скок» (1925), «Блудный сын» (1929), «На Днепре» (1930), опера «Огненный ангел» (1919–1927), Третья (1928) и Четвёртая (1930) симфонии, Пятый концерт для фортепиано с оркестром (1932), Пятая фортепианная соната (1923) и продукт уже советского опыта очень мелодичная кантата «Расцветай, могучий край!» (1947) — последняя, очевидно, лишь потому, что угодила под запрещение от 14 февраля 1948 года.]
Дмитрий Шостакович:
Оперы «Нос» (1927–1928) и «Леди Макбет Мценского уезда» (1930–1932) — за «грубейший физиологический натурализм и экспрессионистски-болезненную преувеличенность»;
Фортепианный цикл «Афоризмы» (1927) — просто так, без объяснений;
Вторая симфония «Посвящение Октябрю» (1927) — за «холодную линеарную графику и нарочито абстрактную игру ритмами и тембрами»;
Первый концерт для фортепиано с оркестром (1933) — за последовательное углубление «идейных и художественных пороков его творчества»;
Четвёртая симфония (1935–1936) — за то же самое;
Шестая симфония (1939) — за то, что «крайне формалистична» и «рассчитана на узкий круг эстетов-гурманов»;
Третий струнный квартет (1946) — за преобладание «мрачно-исступлённых, неврастенических состояний».
[В докладе на собрании музыкантов Москвы также упомянуты: Третья (1929) симфония; а кроме того: Восьмая (1943) и Девятая (1945) симфонии — за «обращение к миру уродливых, отталкивающих, патологических явлений», чего на страницах этих произведений, пожалуй, и не найти; также Вторая фортепианная соната (1943) и кантата «Поэма о Родине» (1947).]
Николай Мясковский:
Вокальный цикл «На грани» на слова Зинаиды Гиппиус — за «настроение какой-то жуткой призрачности, нереальности, являющейся формой реального бытия» (это не формулировки Хренникова, а цитата без обозначения источника), хотя написан был цикл в 1904–1908 годах и к «советской музыке» не имел отношения решительно никакого;
Шестая симфония (1922–1923) — за представление современности «как страшного, хаотичного мира, подавляющего сознание художника»;
Двадцать вторая симфония (1941) — за то, что «оказалась значительно ниже темы»;
«Патетическая увертюра» для симфонического оркестра (1947), посвящённая тридцатилетию Красной армии, — за «безразличие и абстрактность»;
Кантата «Кремль ночью» (1947) — за «чуждость музыкального замысла идее произведения».
[В докладе на собрании музыкантов Москвы генсек Хренников также осудил Десятую (1927) и Тринадцатую (1933) симфонии, Третью (1920) и Четвёртую (1924) фортепианные сонаты.]
Арам Хачатурян:
Вторая симфония-рапсодия (1943, 1944) — за «шумные тембровые нагромождения» и за то, что «оказалась значительно ниже темы»;
Концерт для виолончели с оркестром (1946) — за «вялость, творческую рутинность».
А кроме того:
Борис Лятошинский:
Опера «Золотой обруч» (1929) — за попытку «воплотить народно-историческую тему средствами и приёмами западного декадентского искусства».
[В докладе на собрании музыкантов Москвы в качестве «формалистического» сочинения приведена его Вторая симфония (1935–1936).]
Александр Мосолов:
Вокальный цикл «Газетные объявления» (1926) — за «предельное уродство»;
Симфоническая картина «Завод» (1926–1928) — за «какофоничность» и «урбанизм».
Гавриил Попов:
Вторая симфония «Родина» (1943) — за то, что «оказалась значительно ниже темы»;
Дивертисмент (какое именно сочинение имел в виду Хренников — неясно) — за то, что «крайне формалистичен» и «рассчитан на узкий круг эстетов-гурманов»;
Третья симфония «Испанская» («Героическая», как называл её сам автор, 1939–1946) — за «чудовищно-формалистическое насилие над живой природой струнного оркестра».
[В докладе на собрании музыкантов Москвы заклеймена и Первая симфония (1927–1934).]
Виссарион Шебалин:
Драматическая симфония для чтеца, солистов, смешанного хора и симфонического оркестра «Ленин» (1931–1932; по Маяковскому) — за «зияющий разрыв между темой и музыкальным её воплощением»;
Третья симфония (1934–1935) — за то, что «крайне формалистична» и «рассчитана на узкий круг эстетов-гурманов»;
Четвёртая симфония (1935) — за то же самое;
Кантата «Москва» (1946) — за «безжизненную академичность».
[В докладе на собрании музыкантов Москвы к этому списку добавлены Вторая симфония (1929), а также Квартет (снова неясно какой, советчики Хренникова не удосужились уточнить) и Струнное трио (1924).]
Владимир Щербачёв:
Четвёртая симфония «История Ижорского завода» (1932–1935) — за «зияющий разрыв между темой и музыкальным её воплощением».
[В докладе на собрании музыкантов Москвы не обойдена негативной оценкой и Третья (1926–1931) симфония.]
Самуил Фейнберг:
Четвёртая, Пятая и Шестая фортепианные сонаты (время их написания 1918–1923 годы) — за «крайний субъективизм музыкального содержания»;
Третий концерт для фортепиано с оркестром (1946–1947) — за преобладание «мрачно-исступлённых, неврастенических состояний».
[В докладе на собрании музыкантов Москвы к этому списку добавлен и Первый концерт для фортепиано с оркестром (1931–1932), созданный на материале Третьей фортепианной сонаты, написанной ещё в 1916 году, так что отношение его к «советской музыке» под большим вопросом.]