— О чем? — Макс повернулся к ней и смотрел с болезненным волнением.
— Каялся. Говорил, что совсем скатился на дно, но уже вот-вот всплывет. Что «чистый» четвертый месяц к ряду, живет в приюте при церкви какой-то, молится за меня каждый день. Что хотел бы вернуться, но знает, что таких не прощают.
— Он прав, — признал Макс. — Прощать нельзя.
— Я простила, — выдохнула Вика. — Это Бог может не простить. А я кто, чтобы судить?
— Так, не продолжай. Мне эти религиозные загоны не близки и даже совсем наоборот.
Вика в кои-то веки послушалась и не стала настаивать. От нахлынувших воспоминаний стало жарко, и она распахнула телогрейку. Макс отрешенно разглядывал будто обгоревшие остовы яблонь в саду.
— Извини, — вдруг извинился он. — Грубо вышло.
— Нормально, — Вика покачала головой. — Мы же выяснили, что честность — твое достоинство.
— Просто из-за таких вот… — он прервался, глотая грубости одну за другой. — Святых, как ты, слабые и подыхают. Нельзя прощать. Нельзя говорить, что и такой сойдет. Не сойдет. Должен взять себя за шкирку и вытащить из дерьма. А иначе пусть захлебнется, не жалко.
Он говорил с такой страстью, с такой ненавистью и яростью, что Вике стало не по себе. Она нащупала его локоть, которым он упирался в верхнюю ступень, и осторожно взяла за руку. Он не стал возражать.
— У тебя тоже кто-то?..
— Да, — отрывисто кивнул Макс. — Но я не хочу вспоминать. Не сейчас.
— Ладно, — безропотно согласилась Вика.
Он попытался обнять ее за плечи, но Вика не смогла уступить: в болезненной пустоте в ее голове еще звенел незнакомый отчаявшийся женский голос. И сколько бы ей ни хотелось прижаться к Максу, как тогда, посреди дороги, облегчения бы это не принесло.
— Ну скажи, — потребовал он, уязвлённый отказом. — Скажи, что я бессовестная сволочь.
— По-моему, ты просто устал, — ответила Вика без колебаний.
— Эх, Вика, — он укоризненно покачал головой. — Не то ты говоришь. Не то.
Вика пожала плечами — сказала, что думала, не больше. Жалость к нему мешалась с глупой ревностью, как ключевая вода с кипятком, отчего в итоге становилось тепло. И хоть и надо было его прогнать, обезопасив себя и детей, предстояло собрать все внутренние вооруженные силы перед этим последним боем.
— Любишь ее? — решила она подтолкнуть свои войска вперёд.
Макс запрокинул голову, подставив лицо танцующим в морозном воздухе снежинкам. Погибая, они оседали на стёклах его очков крохотными алмазами.
— Не знаю, — протянул он. — Спроси, что полегче.
— А меня? — ляпнула Вика и испуганно замолчала.
Макс несколько секунд хмурился, а потом, все взвесив, ответил:
— А без тебя я бы уже давно сдох.
Они помолчали, каждый в своей тоске. Вика подумала, что нужно обязательно уйти с крыльца первой. Толком не понимала, почему, но интуитивно чувствовала — само ее присутствие здесь, не говоря о ненужной, отчасти даже пошлой откровенности, ей вредит.
И отыскала в себе скудные остатки решимости на то, чтобы подобрать полы кардигана, встать и, сжав на прощание плечо Макса, отправиться в дом. Он попытался перехватить ее ладонь, но она ускользнула. Тогда он обернулся, и на лице его Вика без труда прочла смятение.
— Обиделась? — спросил он сухо, будто потратив все важные слова.
— На что? — Вика вскинула брови. — Холодно. Ты тоже не засиживайся.
— Я такси заказал, через пять минут будет. Поехали вместе?
Казалось бы, что такого особенного было в его невинном, почти дружеском предложении, отчего у Вики закололо подушечки пальцев? Может, потому что она поняла — это развилка. Если сейчас согласится, пойдет тропой Макса, рука об руку с ним и прочь от отчего дома. В ином же случае их пути разойдутся отныне и навсегда. Он предлагал не на работу вместе добраться, а вместе же испробовать новую для обоих жизнь.
— Мне детей нужно завтраком накормить, — Вика встала, чувствуя, каким огромным и неуютным стал отцовский ватник.
Макс кивнул — он, кажется, и не ждал иного.
— Я завидую тебе, Синицына, — добавил он холодно и сверху, хотя по-прежнему находился нижнее нее. — Есть у тебя характер.
— Это не характер, — возразила Вика. — Это просто долг.
— Да, я о том и говорю.
Вика нарочно задержалась в дверях, надеясь услышать то самое важное, что оставляют на крайний случай. Но глаза Макса за мокрыми очками успокоились. Бесы на дне притихли, погасили пламя сигнальных костров и тут же из глубины его повеяло стужей.
— Встретимся на работе, — попрощался Макс.
И Вика поняла, что больше его здесь не увидит.
Глава одиннадцатая
Мать за завтраком зыркала на нее волком, а Машка вяло ковыряла оладьи, размазывая варенье по краям тарелки.
— Ешь нормально, — упрекнула ее мать. — И сядь ровно, что скрючилась, спина колесом.
Вика тяжело вздохнула. Болезненная слабость до сих пор сковывала мышцы, но пропустить еще один день на работе она не могла. Малышка кое-как покончила с оладьями и шмыгнула в спальню, подальше от материнских претензий.
— К врачу сегодня ее поведу, — мать ткнула пальцем в закрывшуюся дверь.
— Хорошо, возьми такси.
— Чай не барыня, автобусом доедем.
— Мам, возьми такси. Вспотеет, простынет, сейчас грипп повсюду.
— Ты мне вот, что скажи лучше, — перебила мать, — чего Макс на завтрак не остался?
Вика ждала этого вопроса. До электрички не хватало чуть больше двадцати минут, а мерзнуть на перроне после недавней лихорадки категорически не хотелось и пришлось отвечать.
— К жене поехал, — соврала она, надеясь этой ложью все объяснить.
— Достала ты его, — уверилась мать в своих подозрениях. — Немудрено. Из кого хочешь душу вытрясешь.
— Конечно, ты совершенно права.
— Еще как. Только на кой черт ты с ним под окнами целуешься, если ровней себе не считаешь?
Вика промолчала — да и чем возразишь? Целовались, правда. И совсем не из благодарности, а потому что примагнитило намертво. И если бы не этот разговор с женой, если бы не та сломленность, с которой он принимал ее упреки и оскорбления, возможно, Вика и перестала бы перечить матери. Но и мать была права — нет времени размениваться на невнятные варианты, им нужен кто-то, на кого можно всегда рассчитывать. Не Макс.
— Дура ты, — впрямую заявила мать. — Характер у тебя — мрак, никто не сдюжит.
— Интересно, в кого это я такая? — огрызнулась Вика, порывисто встала и принялась собирать завтрак для Феди, который ни в какую не соглашался покидать свою комнату голодным.
— В отца, — без раздумий ответила мать. — Такой же тихий омут, а как сунешься поглубже, батюшки! Словом, как ножом резал, люди к нему с бедой, а он им — сами виноваты. Не прощал, пока лоб себе не разобьешь. Вот и ты такая.
— Но ведь его ты любила? — до того изумилась Вика, что даже белое зарево злости как-то потускнело перед глазами.
— Так я и тебя люблю, дуру, — пожаловалась мать. — И юродивых этих. Вы же дети мои.
Она подтянула к себе тарелку с нарезанным ржаным хлебом и с хрустом откусила головку зеленого лука, предварительно обмакнув в расписанную под хохлому солонку. Вика, собравшая для Феди бутерброды, в нерешительности стояла у плиты и впервые не могла определить, чего в ней больше: обиды или раскаяния.
— Я Петровну сегодня в гости позвала, — продолжила мать. — С сыном придет. Платье наденешь?
Платье, сын Петровны… Вика вспомнила, какими тусклыми были глаза Макса, когда он уезжал — как брошенные и забытые на дне пруда монетки. Ничего живого, ни единого движения ей навстречу.
— Хорошо, надену, — согласилась она.
Федя, сидя за столом и прикусив кончик языка, что-то размашисто выводил в тетради. Вика заглянула ему через плечо, прежде чем поставить тарелку — ряды чисел, упорядоченные формулами, строчка за строчкой.