Могла ли я рассказать Грегори о своей боли? Ему и без меня хватало забот. Зачем жаловаться, если по сравнению с жизнью на улице, моя участь со стороны казалась не такой уж невыносимой. Так можно подумать. Ведь люди никогда не знают, что творится за закрытыми дверьми с виду благочестивого дома достопочтенного семейства. А на творящийся раздор и ругать отвечают, что это у всех так и идеальных семейств нет. Так может в этом-то и состоит большая беда человечества?
Слишком часто в отрочестве я задавала себе вопрос – как мне удалось выдержать столько гадостей, пережить всё то зло, что так усердно причиняли мне и остаться собой. Затем я задумываюсь, осталась ли я точно собой или я другая? Возможно ли, что я попросту уже потеряла себя из-за нескончаемых попыток разобраться в собственных ощущениях и желании стать удобной, чтобы выжить в этом мире?
Для меня всегда было слишком тяжело разбираться в этих чувствах. Я помню, как подрывалась в постели, вздрагивала от неожиданно нахлынувших ощущениях, сохранившихся в глубине памяти. Отчего-то, мне всегда было неизвестно, но я помнила каждую обиду, что выражалась в словах, взглядах и движениях. Мне хотелось бы кричать и биться от заполняющего мои лёгкие чувства тревожности, липким приступом опускающегося на моё воспалённое сознание и паразитирующее, изживающее, медленно стачивающее меня саму. И вместе с этим уничтожающим меня приступом я осознаю, что собой точно не являюсь.
Кто я без тревожности, плохих воспоминаний и тяжёлого детства? Я это не я, а какая-то другая девушка. Более счастливая, вероятно успешная, в чьих глазах не потухает огонь азарта, когда она идёт покорять вершины социальных институтов. Такая девушка не будет шарахаться от каждого резкого звука, так напоминающего ей гневные возгласы недовольства её присутствием где бы то ни было. Такая девушка не тушуется и не отступает при малейшей преграде. В отличие от меня. Мне всегда было проще уйти от проблем, потому что на моих плечах лежало чересчур много ответственности, когда я этого ещё не понимала. Жизнь сложна, когда ты ребёнок толком не осознающий происходящее вокруг, но вынужденный бороться за пищу и кров. Просто, чтобы не умереть мучительно. И когда в сотый раз натыкаешься на злостное сопротивление, тебе уже не хочется ничего за исключением покоя. И пусть это банально, несовременно и противоречит духу воительницы, который так любят воспевать поэты. Жизнь как борьба – не для меня. А если задуматься, то выходит, что я именно такой человек. Такая. У меня есть жизнь и так уж случилось, что на сегодняшний момент мне приходится справляться с насущными проблемами имея те ресурсы, что скопились за этот недолгий, жизненный опыт. И я хотела бы верить, что моя жизнь будет не напрасной. Но, к чему громкие слова, если испокон веков нас судят по делам?! Одно я знаю точно: если за счастье приходится бороться, то это точно не счастье. Оно само должно находить меня всякий раз. И я приму это чудо жизни. Потому что в конце концов я сама решаю кем мне быть сейчас.
***
Нескладная девочка с почти отсутствующей социализацией. Я должна была смириться с тем, что никогда не найду друзей. Не познаю дружбу. Само это слово на вкус казалось жёстким, тяжёлым, а в жизни мне хватало тяжести и без этого. Лишь наивность ещё оставляла надежду на то, что я встречу доброго друга, который захочет понять и принять меня, разделить со мной игры и досуг. Но с каждым годом я всё меньше надеялась, а вера и вовсе осталась где-то в восемь лет. А может и в шесть. Я плохо помнила период до попадания в дом Вогельсонов. Лишь фрагменты. Фрагменты, перчившие в горле невысказанной обидой. Грегори говорил, что нужно уметь прощать тех, кто причинил нам боль, намеренно ли или случайно. Увы, я не успела его спросить, простил ли он Анну за разрушенную жизнь. Думаю, он даже не злился. Горевал, тосковал, скорбел, но испытывать обиду к столь непроницаемому существу, как его тётка было бы бессмысленно. Ничто в целом свете не могло её пронять. В её иссохшей душе шла вечная война против здравого смысла и всего мирного. Убежав от войны, Анна странным образом подселила её внутрь себя и стала сама воплощением истребления всего живого.
Грегори заболел, когда мне исполнилось шестнадцать. Помню его смирившийся с диагнозом вид и испуганный голос Шарлотты в телефонной трубке. Она плакала. Эта красивая, нежная женщина снова плакала из-за скорого расставания с любимым мужчиной, в этот раз навсегда.