Ситуация у Грегори и Шарлотты складывалась плачевная. Несмотря на счастливый брак, основанный на любви и взаимопонимании, женщина страдала, а любящий муж не мог выносить её боль. Я знаю лишь то, что Грегори и Шарлотта действительно очень сильно любили друг друга, но порой любящим людям приходится делать неудобные вещи, чтобы помочь друг другу. Неудобные, наверное, даже не то слово, скорее ненормальные, странные, возмутительные. Например, разъехаться по разным домам, чтобы спокойно воспитывать единственного ребёнка вдалеке от языкастых и глазливых родственниц.
Да, у Грегори и Шарлотты был сын – Эндрю Вогельсон. Однако Шарлотта настояла на том, чтобы мальчик был записан на её фамилию. К тому моменту, когда Эндрю пошёл в школу, его мать успела вкусить достаточно горя под крышей дома Вогельсонов. Самое страшное началось тогда, когда в юном отпрыске семейства начали проявляться негативные качества, которых мать прежде не замечала. Казалось, Эндрю впитывает характер тёток, копируя их манеру обращения с близкими людьми. Мальчик становился неуправляемым, грубым, жестоким, и Шарлотта приняла непростое, но необходимое в тот момент решение – уехать с сыном в дом своих родителей и воспитать его как Гринта, а не Вогельсона.
Грегори во всём согласился с супругой. Единственное, он не мог запросто уехать с ней, оставив дом и семейство, причинившее ему такую боль. Я не знаю, держала ли его неизвестность на месте или это был долг фамилии, однако его поступок, хоть и мало понятный многим, я принимала как благородный порыв. Ведь в ином случае я вряд ли могла бы рассчитывать на покровительство Грегори. Он жил бы со своей семьёй в прекрасном доме, растил сына, и думать бы не думал о какой-то несчастной девчонке-сироте с улицы.
Что заставило Грегори отпустить любимую женщину я не знаю, а спрашивать было бы грубо. Я ведь видела его боль, но боль была молчаливой, тихой, не привлекающей к себе постороннего внимания, и от этого непроходимой и глубокой. Я всё ещё думаю над тем, как сложилась бы жизнь Грегори, не имей Анна столько власти над ним. Он мог бы прожить счастливую жизнь под одной крышей с женой и сыном, и гораздо более долгую, нежели ему было отведено.
***
Жизнь в доме Вогельсонов была непростой. Непростой по той причине, что у них существовала целая куча предписаний и церемоний для любого события, начиная от обычного повышения по службе и заканчивая крупными празднествами юбилеев и свадеб. Ну я так полагаю, что для свадеб у них было что-то особенное, потому что за годы, что я жила в их доме – я не посетила ни одной. Зато были похороны в таком количестве, которое никому не пожелаешь. Однажды я сидела в гостиной в то время, когда Анна и Хелен обсуждали кончину какого-то знакомого Анны. Все были в трауре, но моему детскому разуму было непонятно поведение взрослых. Если бы я имела чуть больше смелости, я бы спросила прямо о том, что происходит, но мне приходилось молча наблюдать за процессией и молчать. Было жутко и несколько раз мне снились кошмары, а со временем, что страшно, я так привыкла к этому, что поминать кого-то стало обыденностью. Ты просто живёшь, а время от времени возле тебя кто-то да умирает. Но Анне было важно проводить каждого в последний путь. Словно ангел смерти она облачалась в длинное чёрное платье и разгуливала по дорожке с белым платком и железной клюкой. Жуткое зрелище, которое долгое время стояло у меня перед глазами. Думаю, Анна получала какое-то извращённое удовлетворение от похорон. Возможно она напитывалась энергией смерти, а может именно в похоронах находила то самое умиротворение своей беснующейся душе. Надо помнить, что она была совсем маленькой девочкой, когда в Европе разгорелась война, а потом всё посыпалось, и облик смерти она познала в раннем возрасте, да так, что это стало чем-то обязательным и необходимым для неё. Но вопрос остаётся открытым: почему нам, детям, родившимся в мирное время в мирной стране, приходилось раз от раза присутствовать на столь печальном и страшном зрелище?