Восхитительная жестокость.
А больше меня поражало то, как Анна обходительна к мёртвым людям, и как непроходимо груба к живым. Разве это дело? Винить Шарлотту за желание уберечь сына от подобного зрелища просто глупо. Она поступила по велению здравого смысла. Но вот понять мотивы поведения Натали и Хелен для меня выше моих сил. Вроде бы они также заботились о своих детях, но эта забота была медвежьей услугой. В желании держать девочек подальше от дома Вогельсон они вместе с тем не заботились об их душевном состоянии, и не старались облегчить разрыв семейных уз. Нет, не любовь вела их подальше от тётки, а исключительно личные мотивы. Если в случае Шарлотты женщиной двигал долг перед ребёнком, то Хелен губила дочь нелюбовью к её отцу и пренебрежением к её чувствам, а Натали так и вовсе стала персональным кошмаром для Стейси. Появляясь в поместье, она всё жаловалась на поведение дочки, что она слишком восприимчива и впечатлительна, и винила Хелен за дурной пример. Сама Стейси на коротких встречах в праздничные дни боязливо рассказывала, что мать побивает её и запрещает видеться с друзьями. Стейси полнела от стресса, который заедала, и гормонального сбоя, но Натали не спешила вести дочь к врачу, слепо полагая, что её внешность вполне соответствует стандарту, заданному её матерью и ей же самой. Худощавая и сухая Анна и без того презиравшая Агнес и её дочерей, теперь глядела на Стейси как на чужачку. Практически как на меня, но глядеть на меня с укоризной и презрением было её привычкой, а вот к Стейси она испытывала действительно нескрываемое отвращение, кривя губы и громко сопя. Такая вот семейная любовь. И ведь не вина девочки за то, какой она стала, но слов поддержки и любви ей слышать не приходилось.
Грегори, к слову, тоже был полноватым мужчиной. Из всей семьи Вогельсон похвастаться хрупкой фигурой могли лишь Анна и Хелен, и то последняя постоянно морила себя всевозможными диетами, негативно отражавшимися на её коже, волосах и психике.
Я тоже оставалась худой, несмотря на все попытки Грегори меня откормить. Можно сказать, мне повезло с метаболизмом, но в действительности я обладала слабым здоровьем и крайне медленно набирала вес. В детстве меня часто мучали головокружения и кровь из носа. И только к пятнадцати годам мне стало лучше. Я ощутила себя в своём теле, приняла и полюбила его. Это был сложный шаг, но крайне необходимый для спокойной жизни, к которой я стремилась. Стремилась забыть всё и пойти дальнейшей дорогой, чтобы не повторять ошибок прошлого из-за своей доверчивости и наивности. Я была наивной, оставалась такой много лет, ведь так было проще, ведь пока для тебя весь мир в розовом цвете, то и бояться практически нечего. Ты просто плывёшь от берега к берегу по течению, которому доверяешь. Опасная эта штука – доверие. Ведь дно глубоко, берег размыт, а волны не такие мелкие, какими кажутся со стороны.
Со стороны благочестивое семейство Вогельсон, как я и говорила выше, казалось чуть ли не королевской семьёй. Их терпели в своём присутствии на общественных вечерах, и вместе с тем Вогельсоны были неотъемлемой частью городского сообщества. С ними приходилось считаться. Но так было только со стороны. За закрытыми дверями это оставалось жестокое семейство с неустойчивой психикой. Они не принимали ничего нового, чураясь всяких перемен, так как считали, что любое новшество способно разрушить то малое, что у них было. А что у них было? Я, прожив много лет под крышей поместья так и не нашла ответа на этот вопрос. Всё дело безусловно было в Анне и её косности, чёрствости и неспособности идти в ногу со временем. Она будто осталась там, далеко на своей исторической родине, в Германии безусловно, на маленькой улочке Хагена, где каменные мостовые и бакалейная лавка за углом, а в центре небосвод пронзают высокие пики башен, и магнолия цветёт по весне. Таков был Хаген её молодости, и как же он отличался от американского города восточного побережья. Я знала это из обрывков разговоров на застольях, да по чёрно-белым почти выцветшим фотографиям. Наверное, умом Анна навсегда осталась в городке своего детства.