Скупость - вот то, чего не могли видеть соседи и обыватели, лишь раз бывавшие в поместье благочестивого семейства Вогельсон. Скупость выражалась во всём, от экономии на зарплатах обслуживающего персонала, до очень скудных сумм, ежемесячно выдаваемых своим племянницам и племяннику Анной. Именно она руководила финансами, после смерти супруга оставаясь единственной хозяйкой всего имущества. Наверное, Кристоф Вогельсон полагал, что жена уж к детям точно будет снисходительна, но чуда не произошло. Натали и Хелен приходилось разве что ни унижаться, чтобы выпросить у тётушки средства к существованию, а та запрашивала полный отчёт на что они собираются тратить деньги. Натали это не нравилось, и она постаралась найти работу, чтобы не отчитываться за лишнюю пару колготок для себя и мятных леденцов для маленькой Стейси. А вот Хелен напротив, оставалась под строгим контролем Анны, что спасло её от меркантильных посягательств мужа. Да, их брак с Керном не был удачным, но в то же время скупость Анны невольно спасла племянницу, что в общем-то не помешало Анне изо дня в день напоминать ей какое убожество она себе выбрала в качестве мужа. Хелен терпела, терпела как могла. Может она и соглашалась с тёткой отчасти, но эта кипящая смола липкой ненависти настраивала женщину против мужчины, его родни и её собственной дочери. Можно только догадываться как переживала маленькая Кейт, наблюдая скандалы родителей. С детства не видеть любовь двух самых важных людей в жизни - это тяжкое бремя для любого ребёнка. И эта невозможность усадить двух взрослых людей на диван и вправить им мозги объяснив, что хотя они друг другу чужие люди, но по крайней мере ради дочери стоит объединиться, чтобы она не ощущала себя нежеланным последствием сумасбродства матери и глупости отца.
Скупость. Вечная скупость. Вечно полупустой холодильник. Старость требует меньше еды, нежели молодость с её активностью и бушующей энергией. Но почему мы, дети, должны были терпеть голод, успокаивая себя тем, что тётушка не захотела сегодня ничего тяжёлого и обойдётся постной кашей? Что ж, фрукты я видела только летом на ярмарках.
Я старалась оправдать всё то, с чем жила изо дня в день, из года в год. Оправдать холодность, апатию, презрение и желание всё сделать назло другому человеку. Кажется, это ненормально, но именно этим и был занят мой разум всё отрочество. А потом я решила закрыть этот вопрос раз и навсегда. Для меня всё то, что было в обращении старшего поколения к младшему являлось недопустимым и невозможным. В моей концепции мироустройства взаимоотношения людей, основанные на полной зависимости от чужого настроения попросту аморальны.
***
Меня тошнило от этой лицемерной семьи. Вогельсоны, о Боже. Тошнило от самой мысли, что это оказывается семья. Тошнило от каждого взгляда, в котором читалось презрение и жадное ожидание твоего провала. Тошнило от слащавого голоса, который озвучивал обидные намёки и подтрунивания. Тошнило от малейшего прикосновения этих неадекватных людей ко мне, а эти прикосновения частенько заканчивались царапинами и синяками для меня. Тошнило от их напыщенных, помпезных слов, которые оставались пустой тряской воздуха. Тошнило от вычурности, с которой они могли и умели строить из себя великосветских особ, при этом продолжая медленно опускаться в духовную нищету и безвестность. И эта тошнота, совершенно образная поначалу обращалась для меня в тяжёлые мысли, что обваливались на моё хрупкое сознание и продавливали его.
Очень часто мне хотелось кричать, да вот что толку. Мой голос никогда не имел веса в этом несчастном доме. Мне было очень тяжело сознавать, что я являлась игрушкой, и так же тяжело было перебороть тот кривой, изуродованный образ и буквально собрать себя по кусочкам. А после осознать, что я настоящая являюсь живым человеком и наконец, могу принимать решения о своей жизни самостоятельно. Но я не могла прочувствовать сладкий привкус отвоёванной мною свободы. Внутри меня ещё поджидала горечь былой тошноты. Как бы это ни было ужасно, она совершенно пропитала мой неокрепший разум, и я едва ли не сходила с ума в тщетных попытках вытравить этот яд из себя. Это была самая болезненная вакцина из существующих в мире и тех, что мне самой доводилось вводить в свой организм. Во мне пробудилось горькое желание уничтожить всё то, что я некогда считала домом. А что было самым жестоким – осознание, что у меня никогда не было дома, а только лишь иллюзия дома. Я никому не могла доверять, равно, как ни с кем не могла поделиться наболевшим. А болело во мне много всего, и тут вскрикнуть о боли нельзя. Ведь услышат, поймут и продолжат давить, пока вовсе не вытравят из жизни. Такое у этих женщин было развлечение.