3 часть: Плевок на мрамор
«Некоторые приходят на похороны ради памяти. Некоторые — ради мести. А некоторые — чтобы плюнуть в самое сердце боли.»
Свежая земля у могилы всё ещё хранила запах влажной глины. Лилии вянули на солнце, будто не выдержали траура. Джулия стояла одна. Каменная. Пустая. Слишком пустая, чтобы плакать, слишком живая, чтобы быть здесь. Единственное, что двигалось в ней — это ярость, как жужжание мухи в закрытой банке: постоянное, липкое, мерзкое.
— Ты даже сейчас выглядишь так, будто всё под контролем, — голос ударил, как выстрел. Знакомый. Противный. — Как будто смерть — это очередной пункт в твоём чёртовом расписании.
Она не обернулась. Она знала этот голос. Чезаре. Брат Марко.
Вечный пассивный агрессор, который любил задавать вопросы, но не слышать ответы. Он всегда был фоном. А теперь, внезапно, решил стать главным героем сцены.
— Я пришла не к тебе, — произнесла Джулия глухо. — Я пришла к нему.
— Он умер из-за тебя, — голос уже дрожал. — Ты привела за собой это дерьмо. В твоих глазах — драма, но ты не из тех, кто страдает. Ты из тех, кто приносит страдания.
Она медленно повернулась. Ветер трепал её волосы, чёрное пальто развевалось, как крылья ворона.
— Ты хочешь войны? Получишь, — тихо сказала она, и в этих словах не было угрозы. Только факт.
— Хочешь сказать, ты ничего не знаешь? Ни о выстреле? Ни о людях, которые были там? Ты что, и вправду была просто женой, которую всё обошло стороной?
— Я была женой, которая слишком хотела забыть, кем была до него, — она шагнула ближе. — Я пыталась жить как обычная женщина. Печь, сука, печенье. Разбирать бельё. Писать списки в супермаркет. Ты хоть понимаешь, насколько сильно я пыталась?
— Ты пыталась быть святой в аду, — выплюнул он. — А теперь, из-за тебя, мой брат в гробу.
— Он был и моим, мать твою, мужем, — голос её стал хриплым. — Он знал, кем я была. Он знал и всё равно любил. А ты? Ты вечно его пугал, унижал, ты давил на него. И сейчас, когда его нет, ты вдруг стал святым?
Чезаре подошёл ближе. Между ними оставалось меньше метра.
— Ты — змея. Моя мать это видела. Все видели. Ты приползла в его жизнь и утащила его в грязь.
— Тогда будь осторожен, братец, — Джулия наклонилась чуть ближе и прошипела. — Потому что змея, у которой отняли всё, кусает без предупреждения.
Он рассмеялся. Горько, зло.
— Не переживай. За тобой придут. Рано или поздно. Я не поверю, что это было случайностью. И если узнаю, что ты хоть как-то замешана — похороню тебя рядом с ним. Своими руками.
И он ушёл.
А она осталась.
Осталась стоять перед камнем, который когда-то был человеком, любившим её как никто.
И впервые за всё время — заплакала. Не красиво, не кинематографично, а по-настоящему: с рыданиями, с надрывом, с тем грязным, жутким отчаянием, от которого мутит.
Плакала не только по Марко. Плакала по себе. По той, кем пыталась быть.
— Прости, любимый, — прошептала она. — Я больше не смогу быть "нормальной". Они сами вырыли себе могилу. Мне осталось только зарыть их туда.
Часть 4: Дом которого больше, нет
"Мы не уходим от прошлого — мы просто меняем обувь, чтобы легче было бежать."
Картонные коробки, сложенные в углу, выглядели так, будто их вытащили из сна. Пустые, как желудок, затянутый узлом. Джулия аккуратно складывала вещи: не так, как те, кто спешит, а так, как те, кто хочет помнить каждую ткань, каждый запах, каждую чёртову деталь. Она не торопилась. Хотелось оттянуть прощание, насколько это возможно. Хотелось верить, что если закрыть глаза, можно будет снова услышать, как Марко напевает что-то фальшиво в душе или ворчит, что снова потерял ключи.
Она подняла кофту, его любимую, тёмно-синюю. Поднесла к лицу, вдохнула. Всё ещё пахло им. Джулия опустилась на край кровати, держась за ткань, как за спасательный круг.
— Ну давай, — выдохнула себе под нос. — Тебе ведь лучше в аду, чем в этой полумёртвой квартире. Правда, Джул?
Словно ответом стал звон ключей, упавших на пол. Она не стала их поднимать. Они больше не нужны.
На комоде стояла фотография. Их свадебный день. Марко смеётся, обнимая её за плечи, а она смотрит в камеру так, будто наконец нашла безопасное место. Без крови, без масок, без прошлого. Только он и она.