Отстроил военный городок для 226-го Бобруйского резервного батальона, так же большей частью из своих средств.
Известен щедрыми подарками, своим друзьям денег нимало не жалеет. Дарит дома и машины, но только те, что делает сам.
Заботлив к рабочим, равно как и к солдатам, лично следит за прокормом на заводах и в казарме Бобруйского батальона…"
Борис Борисович закончил чтение первой страницы, пересчитал оставшиеся.
– Это все один человек? И он проживает в моей губернии?
– Так точно, Ваше Превосходительство! – начальник Саратовской жандармерии позволил себе слегка улыбнуться. – Тут еще и перечислено только самое важное.
– И сколько же ему лет?
– Официально – двадцать шесть. Но в кругу друзей он как-то говорил, что приписал себе три года… чтобы в университет раньше поступить?
– Ну что же, хорошо… Однако все это мы пока Государю посылать не будем. Он придвинул к себе лист бумаги, взял перо и размашистым почерком написал:
"Благонадежен, в делах успешен, в благотворительности щедр."
Немножко подумал, но добавлять ничего не стал, лишь привычно подписался:
"Губернатор Саратовский князь Мещерский".
Отсутствовал я в Царицыне целых три недели, и первое, что сделал по возвращении – пришел в ужас. И было от чего. Поезд в город пришел около десяти утра, но выспаться мне совершенно не удалось: вряд ли за всю ночь температура снижалась ниже градусов двадцати восьми, а перед заходом солнца наверняка было под сорок. Их вагона я вышел в ожидании хоть какой-то прохлады, но мне показалось, что в лицо мне дунуло из какого-нибудь промышленного фена.
На вокзале меня ждал, в соответствии с посланной телеграммой, Миронов, часто исполняющий роль чьего-нибудь шофера.
– Что за погода такая? И давно тут дышать нечем?
– Да третий день, Александр Владимирович. Суховей…
Слово мне было знакомо, по каким-то книжкам из далекого детства. Но в реальности за ним скрывалось что-то действительно страшное. Выйдя из вокзала, я обратил внимание что деревья в небольшом парке напротив выглядели довольно свежими, а вокруг двух "железнодорожных" домов мало отличались от гербария.
– Так Емельянов велел парк поливать все время – ответил на невысказанный вопрос молодой рабочий. – Сейчас-то ребята, видать, на перекур пошли, скоро снова поливать будут…
Когда мы дошли до машины, стоящей метрах в тридцати в негустой тени от деревьев, я увидел, что несколько человек в спецовках завода действительно стали поливать деревья. Не корни, а кроны.
– И что они тут поливают?
– Так господин Портнов велел листья поливать. Суховей ведь, лист высушивает за четверть часа. Хорошо еще что Осип Борисович трубу от Волги протянул, есть чем поливать. А на станционные дома трубы-то нет, вечером ставить будут. Только, думаю, поздно уже…
– Так, вези к Портнову, надо узнать что с полями.
– Дык нету господина Портнова, он как раз за рекой, в полях где-то и есть. Да и я вам расскажу что там деется – машина очень неспешно, поднимая огромный шлейф пыли, двигалась по Волжской улицы в сторону моего городка. – Нынче же это уже второй суховей, первый дней как десять был, только на один день. Поля вроде как побило, но не сказать что сильно – я видал, сам Василия Павловича возил туда, на машине госпожи Камиллы. Ну Василь Палыч и велел днем быстро все поливать, чтобы, значит, траву намочить. Сейчас все и поливают, а на канал новые насосы поставили, чтобы, значит, больше воды с реки качать. Только Василь Палыч давеча говорил, что ежели суховей еще дня два простоит, то вода все равно кончится…
Подумав с минуту, я велел отвезти меня в модельный цех – там было все, что могло помочь в такой ситуации. Отдав нужные распоряжения, отправился домой – все равно работать в такую жару невозможно, так хоть в ванне отлежусь.
Дома я застал практически голую Камиллу, валяющуюся в гостиной на диване и какой-то книжкой. При моем появлении она лишь вяло сделала некое движение, изображающее попытку прикрыться полой халатика, и продолжила чтение.
– Тебе не стыдно?
– Не стыдно. Мне хочется не только одежду, но и кожу снять… и вообще, мне плохо, душно и скучно. В лаборатории никого нет, работать все рано невозможно. Так что если это облегчит твои моральные терзания – просто отвернись и не мешай мне страдать.
– Мешать не буду, страдай. Только все равно пойди надень что-то поприличнее, сейчас рабочие придут, принесут средство спасения. А у меня к тебе простой вопрос: бутана у нас много получается?
– Где получается? На газовом заводе – немного, а на крекинг-реакторах – много. То есть на новых реакторах, каталитических. А тебе зачем?
– Нужно. Только мне нужен не нормальный бутан, а изобутан.
– Этот тоже есть, процентов двадцать, а то и больше.
– Ты разделить из сможешь?
– Я – нет, а вот Сергей Васильевич, думаю, сможет. Там все просто, надо ректификационную колонну сделать, а он по этой части мастак. А для чего он тебе?
– Это просто: если изобутан сжать атмосфер до трех-четырех, то он сжижается. А при испарении – охлаждается, до минус двадцати наверное, или даже больше.
– Ну так он при сжатии нагревается…
– Нагретый жидкий газ можно охладить в любом прочном радиаторе… – договорить мне не удалось, Камилла вскочила с дивана и убежала в свою комнату. Через минуту выскочила уже одетая и пулей умчалась – видимо в лабораторию.
Через полчаса двое рабочих притащили из модельного цеха заказанную мною машину. Машина была проста: обычный вентилятор, такой же, какой ставился перед радиатором автомобиля, только насаженный на ось небольшого электромотора. Перед вентилятором – две решетки из никелированных трубок, одна сверху и одна снизу. И все это дело закреплено в жестяном тазике.
Я варварски располосовал простыню на полосы шириной с трубку в решетке (чистый лен, между прочим), сострочил на Дарьиной машинке в одну кольцевую ленту (пришлось тащить весь механизм к машинке), закрепил верхнюю решетку так, чтобы лента натянулась, налил в тазик воды, протянул полотно так чтобы оно намокло целиком и включил вентилятор. И из-за мокрого полотна подула мощная струя холодного воздуха.
Рабочие, которым было велено подождать, с интересом следили за моими действиями.
– Значит так, следующий вариант сделать чуть посложнее. Трубки на решетках должны свободно крутиться на подшипниках, в этом углу валик сделать толстый, с прижимом и ручкой – чтобы не руками полотно протаскивать. А если получится – вообще через редуктор к мотору присоединить, или через ременную передачу. Сделать до завтра, заодно – подготовить чертежи и отдать в цех Теохарову. Себе, в модельный, тоже пару штук сделайте – вам много работы намечается, а вареные вы наработаете…
Рабочие, обрадованные явной перспективой обрести прохладу, ушли, а я, нежась в струях холодного (всего двадцать два градуса!) , стал обдумывать сложившуюся ситуацию. С погодой что-либо сделать мне было явно не под силу, так что обдумывать нужно результаты поездки и дальнейшие перспективы. И то, и другое – в отличие от погоды – выглядело неплохо.
В Харькове меня, как и предполагалось, встретил Сергей Игнатьевич, и поделился невероятной (или, наоборот, до слез ожидаемой) историей появления "завода-призрака". Правда в изложении Славы Павлищева она была более, что ли, драматической.
Некий богатый купец, торговец тканями и владелец парочки кирпичных заводов, неожиданно решил построить в Харькове паровозный завод. Несколько лет он строил огромные цеха, но потом деньги закончились: ведь кирпичи шли не на продажу, а исключительно на собственное строительство. Затем, когда рядом стал строиться ныне действующий завод, купец стал судиться в директором нового завода, доказывая, что у того нет прав на такое строительство, ну а когда завод был выстроен, попытался помешать его пуску напоив всех его рабочих. А еще через год этот несостоявшийся паровозостроитель тихо помер, и теперь его призрак на завод никого не пускает: любой, кто собирался наладить там какое-то производство, быстренько отправлялся вслед за бывшим хозяином…
В изложении же Водянинова история выглядела более реалистично. И более жестоко.