– Я до последнего думала, что не приду. И безвозвратный аванс тут не играл роли.
До 12 часов оставалось ещё полчаса, поэтому я не мог задерживаться у чужого столика. Лёшку, разумеется, уволили, хотя из-за того, как он умудрился "договориться " с Машей, он проработал ещё полторы недели, но потом окончательно всё испортил, принеся героин в заведение. Я не ханжа. Очень трудно быть в хорошем настроении и тонусе, когда того требуют обстоятельства, но это наша работа. Не лучше и не хуже других. Конечно, моральная часть не может не вызвать сомнений, однако всё же это профессия. И я отношусь к ней серьёзно. Я пока не знаю, кем бы хотел стать. Вот Макс другое дело. Он не только искусный бармен, но и отличный фотограф. И его мечта – стать фотокорреспондентом National Geographic. И он делает всё, чтобы стать лучше. Я его уважаю за это. И он действительно хороший человек, надёжный. Про его привлекательность я предпочитаю не думать: очень отвлекает.
На работе нам не запрещено разговаривать, но так как обычно народу много, то это не приветствуется: гостьи не должны отвлекаться. Поэтому наши фразы всегда короткие и по делу. Подавая мне коктейли на поднос, Макс спросил.
– Она уже была, да?
Память у него была натренирована.
– Да.
– К тебе? – громче, чем нужно прокричал Макс, и его взгляд стал… ревнивым?
Я кивнул.
В 12 часов, дождавшись напоминания от хозяйки зала, я поднялся наверх. Комната была та же. Я не знал, чего ждать, пошёл в душ.
Когда я вышел, облачённый в фирменный бардовый махровый халат, Татьяна уже сидела на диване, как в прошлый раз. На столике стоял чай и десерт.
Она приветливо и смущённо улыбнулась.
Я двинулся было к ней на диван, но в последний момент, видя, как дёрнулись её желваки, сел в кресло рядом.
Было видно, что в этот раз она готовилась к нашей встрече. Волосы были хоть и не покрашены, но профессионально уложены, закрытое платье нежно-голубого цвета было чуть ниже колен, серебряные украшения были другими, тоже необычными. На щеках чётче выделялись скулы – она явно стала следить за питанием. Мне были лестны такие перемены.
Под моим откровенным изучающим взглядом на её щеках вспыхнул румянец.
Татьяна убрала локон за ухо и попросила:
– Прости, ты можешь меня выслушать?
– До 3 ночи я весь твой, – мягко улыбнулся я. – Но не поверю, что у тебя некому поплакаться.
Я специально пожурил её: никак не мог понять, зачем она пришла? Первое, что пришло на ум – мысль об её испорченности, уже не подтвердилась. Второе пока было в силе: неужели она решила меня спасти и наставить так сказать на путь истинный?
Невольно я скрестил руки на груди. Татьяна бросила быстрый взгляд в ответ на это движение, и мне пришлось исправить ошибку: взять в руки чашку.
Татьяна снова поблагодарила за ту ночь, рассказывала про детей, споры с матерью и свекровью, коллег, удручающее состояние мужа-овоща.
– Ты знаешь, – судя по тому, как она задержала дыхание это было самым важным во всей какофонии новостей, – Я… я так устала. Устала от него, понимаешь? Я люблю его, но теперь это не он. Есть возможность на месяц отвезти его в госпиталь, на реабилитацию, но что они смогут? Это просто передышка для меня. Но я… Я скажу это. Только тебе. Я очень устала. Я хочу, чтобы он ушёл. Понимаешь? Мне всё время кажется, что мой муж умер тогда, год назад, а его место занял живой труп, к которому я уже просто не могу относиться иначе как… как… как к ненужному подарку, который совесть мучает выбросить.
Татьяна запнулась, сжалась, очевидно, ожидая от меня «удара плетью» и осуждения.
– Я ужасна, да? – наконец напрямую спросила она, не выдержав моей нарочно взятой паузы. – Ведь он обеспечивал нас с детьми все эти годы, а когда стал бессильным, то я словно выбрасываю его… Я буду гореть в аду за это?
– Ты так говоришь, словно ты заставляла его заботиться о тебе и ВАШИХ детях. Ужасна ли ты? Нет. Понятны ли твои чувства? Вполне. Ты ведь человек, а не робот. Гореть в аду? Ты серьёзно? – я постарался вложить в свой голос максимум иронии и сарказма. Не знаю, что она там себе выдумала, но я же помню её «исповеди»: они всё решали с мужем сообща, в их маленьком мире царил порядок и взаимопонимание.
– Я всё равно думаю иначе, Саш, – печальный смешок и потупленный взгляд. – Мне кажется, что я… Я – падшая женщина. Приличные женщины так себя не ведут.
– А что плохого в том, чтобы быть неприличной? В прошлый раз это доставило тебе… и мне много удовольствия…