Иван Федорович кивнул.
– Так, может, подвезете?
– Не положено, в машине секретное оборудование. Мы вас там, наверху подождем!
Поспешил Сергеич за микроавтобусом следом. Дыхание опять сбилось и никак он не мог его на более быструю ходьбу настроить. Когда, наконец, к палатке дошел, Иван Федорович и Василий Степаныч, тот, который специалист по пчелам, стояли у микроавтобуса, курили.
– Так что? – заговорил Сергеич. – Все в порядке? Здоровы мои пчелки?
– Ну да, можно сказать, что здоровы, – ответил Иван Федорович. – Сейчас докурим и поставим на место.
– Может, вам чаю? – предложил пчеловод, чувствуя радость от возвращения пчел и желая этой радостью поделиться.
– Не надо, времени у нас мало. А пока вы костер разведете… Нет, спасибо!
Докурив, вытащили приехавшие улей из салона машины. Опустили на траву.
– Пойдемте, я покажу куда! – позвал за собой Сергеич.
– А остальные ульи где? – удивился специалист по пчелам, когда вернули они «третий» улей на то самое место, где он раньше стоял.
– Я их в лежанку составил, – показал Сергеич в сторону инжирного дерева. – Теперь на них сплю, лечусь. Рука вот левая не работала, а теперь снова могу сумку носить.
– Неужели? – не поверил Иван Федорович. – А попробовать можно?
Подошли они втроем к лежанке. Василий Степаныч закурил, а Иван Федорович на ульи составленные полез. Улегся на спину.
– Жестковато, – выдохнул.
– Ну я подстилаю себе, – пояснил Сергеич.
Замер Иван Федорович, словно спиной жизнь пчел в ульях под своим телом слушая.
– Ну как? – полюбопытствовал Василий Степаныч.
– Интересно.
– Ехать надо, – в голосе Василия Степаныча послышались нотки нетерпения.
– Да-да, – Иван Федорович соскочил с лежанки. – Поехали!
Еще минуту или две Сергеич удаляющийся шум мотор слушал, а потом тихо стало. Мирная тишина наступила. С ее шорохами, с едва слышимым эхом перемолотых ветерком звуков прошедшего дня.
Вытащил Сергеич из палатки спальный мешок. Расстелил на лежанке. После к возвращенному улью подошел. Крышку открыл, прислушался. Непривычно тихо было в улье. Пчелы словно дыхание и движение затаили. Посветить бы да посмотреть, только тогда еще больше они перепугаются.
Полез Сергеич рукой за переднюю стенку, открыл леток, чтобы могли они наружу выбраться. Аккуратно крышку на место опустил и зашагал лениво к лежанке, все еще ладонью правой, которую в улей опускал, пчелиное тепло чувствуя.
67
Как проснулся, лежал Сергеич какое-то время без ощущения времени и места. Словно один был на целом свете. Птиц и пчел слушал, глаза открывать медлил. Но потом слез с лежанки и первым делом к «третьему» улью. Проверить, как там?
Жизнь в этом улье вроде бы ключом била. Ясное дело, пчелы с первыми лучами солнца встают и за работу берутся. Вот и сейчас приземлялись они на леток, на лапках пыльцу в их общее хозяйство доставляя. Приземлялись тяжело, иногда неуклюже, отталкивая замешкавшихся у отверстия входного своих сестер и братьев.
Это движение на летке, у входа в улей, всегда завораживало. Сергеич легко мог и полчаса смотреть на жизнь пчелиного «аэродрома». Иногда казалось, что некоторых пчелок уже в «лицо» узнает! А иногда казалось, что пчелки ему кино показывают. Вот как сейчас, когда из отверстия вытолкнуты были на леток несколько трутней, ослабевших и не способных сопротивляться из-за того, что пчелы-охранники их к еде не подпускали. Трутни не вышли или вылезли из улья, а словно выпали. А следом за ними крепкие, уверенные в своей правоте и силе пчелы-охранники выбрались и давай трутней к левому краю летка толкать. Как маленькие крылатые бульдозеры отпихнули их до края, и полетели трутни в траву.
«Там им и смерть», – подумал Сергеич без особого сожаления. Ну а чего, за удовольствие надо платить. Одни летают, пыльцу собирают, соты строят, живут как пролетариат изо дня в день от рождения и до смерти. Другие не успели вырасти, как сразу к пчеломатке в койку, и так вот всю свою короткую жизнь как в борделе: с утра до ночи удовольствия телесные. Оно, конечно, с пользой для семьи, со смыслом! Но какое уважение трудовая пчелка может к трутню иметь? Даже если он ей отец? Никакого! Вот и гонят их вон перед холодами, чтобы зря мед да сироп на дармоедов не тратить! А придет время, и родит пчеломатка новых дармоедов и новых тружениц.
Мудрость природы – вот что очаровывало Сергеича. Везде, где мудрость природы была ему видна и понятна, сравнивал он проявления этой мудрости с человеческой жизнью. Сравнивал и сплевывал!
Один трутень, что в траву упал, уже и не шевелился. Видно, давно его к еде не пускали! И окраску свою яркую утратил, серым стал.