– А чего нет? Ты смотри, чтоб тебя на «укроповском» блокпосту не завернули! Там же вроде пропуск нужен!
– Пропуск? – Сергеич замер.
– Ну, или пропуск, или договариваться надо. Может, по прописке выпустят?! Ты, главное, не бойся их! Права качай! Если хамят, то в ответ хами! Но меру знай и следи за их руками. Если руки к автомату потянутся, замолкай сразу и извиняйся! Говори, что ты из-за обстрелов нервный!
30
В сон Сергеича ночью глубокой огненные птицы влетели. Со свистом влетели и тут же вылетели. Целая стая. Он с правого на левый бок повернулся. И тут же где-то вдали, там, куда эти птицы в его сне пролетели, громыхнуло. Только стало это громыхание затихать вроде, как ворвались в сон новые птицы и, просвистев прямо над его закрытыми глазами, улетели дальше. И снова громыхнуло где-то не так уж и далеко. Даже как бы качнуло Сергеича на кровати, как в лодке на Северском Донце, когда мимо моторка проплывает.
Открыл он глаза. Открыл и из сна своего в темноту комнаты осторожно выглянул. Где-то что-то гудело, но понять причину этого гудения он не мог из-за пограничности своего состояния – между сном и настоящей ночью, но ближе все-таки ко сну.
И тут снова свист, как над головой, тяжелый, шипящий. И дом задрожал.
Посмотрел перепуганный Сергеич на потолок, только не увидел его. Темно ведь, ночь.
И тут же грохот опять, только теперь сильнее, чем во сне, и даже, кажется, ближе.
Поднялся он с кровати. Оделся. Спички на столе нащупал, свечу зажег.
Снова сверху вниз дом задрожал. Даже под ногами пол шатнулся так, что Сергеич ногу левую чуть дальше отставил, для устойчивости.
Подошел к окну, из открытой форточки на него ночь дохнула влагой. И сразу из форточки свист новый. Он как бы и сверху, с ближнего неба доносился, но через форточку в дом влетел. Вместе с ветром. И подумал Сергеич, что это ветер дом изнутри качнул, словно надуть его попытался. Закрыл форточку. И тише стало в комнате.
Влез Сергеич голыми ступнями в ботинки, на порог вышел. Тут его стихия свиста страшного и грохота обездвижила, парализовала. Снова прямо над головой свист, и ушел этот свист в сторону его огорода. А через несколько секунд – новые раскаты грома.
– Че это они? – оглянулся Сергеич назад, в ту сторону, с которой эти невидимые огненные птицы летели. – Из Каруселино, что ли, стреляют? – задумался он и тут же засомневался: – Как же это они оттуда стрелять могут, если в селе магазин работает? Нет, наверное из Мелованной, там вроде жителей не осталось!
Разнервничался Сергеич, и вдруг понял он, что к саду своему идет. Словно ноги сами его туда повели, а мысли на это внимания не обратили. Собрался он воедино, мысли с телом объединил, но все равно только на краю огорода остановился. И остолбенел от увиденного: на другой стороне, там, где Ждановка за гребнем земли прячется, красное зарево от земли до неба, и вспышки новые. И грохот после каждой новой вспышки через секунду-другую до ушей Сергеича доходит.
А ветер в лицо, не сильный, но странный, теплый. Словно подогретый, будто из печки. И запах в ветре как от пирога сгоревшего или еще чего-то, что вовремя из печи не вытащили.
А над головой опять свист тяжелый.
– За Вовку, за снайпера, что ли, мстят, – нашел вдруг Сергеич объяснение.
Мотнул головой. Жалко ему стало тишины. Привык он уже к ней, пусть в ней и далекая канонада часто слышалась. Но, видно, пришел тишине конец.
Вернулся он, удрученный, во двор. К сараю-зимовнику подошел. Показалось, что у сарая стены деревянные дрожат. Ладонь приложил и действительно дрожь почувствовал. Дверь открыл. Ворвалось в его уши жужжание беспокойное. Тысячи пчел метались по темному сараю, о стенки бились. Несколько десятков сразу в дверной проем на двор вылетели. Одна в щеку небритую ударилась.
Захлопнул Сергеич дверь.
– Ну и перепугались, – прошептал и почувствовал себя бессильным чем-то пчелам помочь. Нечем ему было их успокоить.
Сам же он, как существо разумное и без крыльев, вернулся в дом. За стол уселся и принялся ждать, когда вся эта стрельба закончится. Долго ждал, часа четыре.
За окном светать начало, и стихло все сразу. Только птицы утренние почему-то не запели. И в ушах еще эхо ночного грохота звенело.
Вытащил Сергеич из-под подушки мобильник. Отправил Петру эсэмэску из одного слова: «Жив?»
Через минуту-другую ответ пришел. То же слово, только без вопросительного знака.
– Ну и слава Богу, – выдохнул пчеловод и принялся вещи собирать. В дорогу.
31
Собрать себя в дорогу в этот раз оказалось делом не легким и не быстрым. И это при том, что собираться Сергеич умел основательнее других. Но сборы сборам рознь. Будь сейчас мирное время и собирайся он в какой-нибудь санаторий, то минут за десять дорожная сумка была бы готова, и любая санаторная сестра-хозяйка поставила бы ему пятерку и за укладку вещей, и за умелый их подбор. Любая вещь, любая одежда, взятая в дорогу, должна служить своему назначению. Это безоговорочное правило Сергеич усвоил давно. Приводило оно пару раз к забавным последствиям. Точнее: служило иногда созданию ложного образа самого Сергеича среди малознакомых или случайно знакомых людей. Так, например, в санаториях он под конец путевки обнаруживал, что все время носил одни и те же тенниски или футболки, а значит, три-четыре сорочки – каждая со своим строгого цвета галстуком – «игривых» галстуков Сергеич не признавал – так и оставались чистыми, не одетыми. И тогда он в последние дни носил одну сорочку с ее галстуком утром до обеда, другую – после обеда. А однажды за один день – последний, когда все прощались и желали друг другу здоровья – переносил их четыре и все разного цвета. На что соседка по столу за ужином не вытерпела и сказала, что слишком он умело все двадцать четыре дня свою сущность скрывал! Подробнее она не объяснила, а потому уехал Сергеич домой озадаченный своей «сущностью», которую был бы и сам рад разгадать. Да не вышло!