Успокоившись и даже радуясь тому, что на завтрашний день план появился, расстелил Сергеич возле ближнего улья старое кроватное покрывало, под которым всегда вещи в багажнике от чужого глаза прятал. Прилег на него и задремал.
Вечером, когда сумерки небо на землю опустили, кроме пчелиного жужжания в звуковом окружении Сергеича другой шум появился. И шум этот потихоньку нарастал, громче делаясь, пока не заставил он Сергеича на ноги встать. За деревьями, там, где дорога лежала, по которой он в этот уютный закуток приехал, замелькал яркий желток мотоциклетной фары.
Нахмурился Сергеич. Поближе к костру подошел, где на траве топорик походный лежал. Мало ли кто в темноте тут ездить может?
А фара уже вместе с полевой дорогой лесок обогнула и прямо на пасеку Сергеича, на палатку и весь его «летний лагерь» светила. И тарахтенье мотора глушило жужжание пчел.
Когда свет ее, этой фары, до Сергеича дотянулся, быстрыми шагами вышел он из зоны видимости. Тут вдруг и фара потухла, и мотор заглох, и в возникшей тишине голос Гали из магазина прозвучал.
– Сережа! Ты тут?
– Ну да, – сказал он, подходя и неловко пряча за спиною топорик.
Костер горел и в его рассеянном свете было видно, что опустила Галя у ног сумку.
– Я тебе картошки подвезла! Ты ж, наверное, всухомятку питаешься!
– Спасибо! – В голосе Сергеича прозвучала удивленная благодарность. – Не ожидал. Никого сейчас не ожидал…
Перестелил он старое покрывало к костру поближе. Уселись они вдвоем. Галя из сумки завернутую в старую куртку кастрюлю достала, высвободила ее и Сергеичу передала.
– Там ложка прямо внутри! – сказала.
Снял Сергеич с алюминиевой кастрюльки крышку, нашел ложку и стал ею горячую вареную, щедро смазанную сливочным маслом картошку черпать. Ел жадно и одновременно о доброте Галиной думал, о ее заботе, заставившей ее после работы горячую еду ему везти.
– А ты что, одна живешь? – спросил он вдруг.
– Ага, – ответила она, не сводя взгляда с костра.
– И мужа нет?
– Был, а теперь нет. Умер.
«Хорошо», – подумал Сергеич, но не сказал. А потом даже за саму мысль стыдно стало и он покосил на сидевшую рядом женщину, словно проверяя: а не услышала ли она его мысль?
Помолчали они минуты три.
– Как в магазине? – спросил он.
– Как обычно, – она пожала плечами. – Хлеба всем не хватает, а колбасу стали меньше брать. Подорожала она.
– А почему хлеба не хватает? – поинтересовался Сергеич. – Армия забирает?
– Нет, берем мало! Чтобы не выбрасывать оставшееся. Пусть лучше тем, кто поздно пришел, не хватит!
– Ну да, – согласился он. – За хлебом надо утром ходить…
– Это раньше утром ходили… Ну и старушки – они утром приходят. Они весь хлеб и забирают! Им колбаса не нужна!
Следующее молчание длилось дольше и не хотелось Сергеичу его нарушать. Потому, что к хрустящей ненавязчивой музыке костра добавился едва слышимый хор пчелиных крыльев, доносящийся от ульев. И так уютно из-за этого стало пчеловоду, что не решился он ни словами, ни даже шепотом обратить на эту музыку внимание своей неожиданной, но заботливой гостьи. Но и она, казалось, молчала с удовольствием. А значит, не могла не слышать этой музыки. Даже если и о чем-то своем думала.
35
После трех привезенных на мотороллере простеньких, но теплых ужинов, из которых последний особенно тронул Сергеича, по мясу изголодавшемуся, – пышные парные индюшачьи котлеты – сказала Галя, что следующий задуманный ужин она уже не привезет. Не потому, что не хочет и утомительно это – в темноте на мотороллере через трассу к нему ездить, а по причине невозможности задуманное блюдо без потерь до Сергеича довезти. Понял Сергеич, о чем речь, только когда из ее уст сладкое слово «борщ» выпорхнуло.
Они привычно на подстилке перед костром сидели. Она молчала, а он вермишель с котлетами поглощал, когда завела Галя разговор о следующем вечере. И голос ее вроде так красиво в полумраке звучал, будто бы отдельно от нее, словно сам по себе, как в сказке какой-нибудь. И прислушивался к нему Сергеич, как к музыке, пока слово «борщ» не прозвучало, и тогда уже «музыка» стала речью.