Она вздохнула и постучала пальчиком по стеклу.
— Мои зверушки весьма ее раздражают.
— И это доставляет вам удовольствие?
— Считаете меня ужасной?
— Нет. Почему вы просто не съедете?
Четверо мужей.
Четверо небедных мертвых мужей. И панна Бжеслава вполне способна позволить себе дом, если не на королевской площади, то всяко в месте более приличном, нежели Веселая улочка.
— И оставить ее в уверенности, что она победила? Увы, порой доводы разума — ничто перед самолюбием. Да и привыкла я к ней. Вносит, знаете ли, в жизнь некое разнообразие.
— Мне казалось, ваша жизнь и так довольно… разнообразна.
Она присела и юбки расправила.
Картинная поза, но не смотрится неестественной, скорее уж подчеркивает хрупкую красоту честной вдовы. И вид на грудь открывается преотменный.
— Ну что вы… какое разнообразие… свадьба — похороны…
Вздох.
И улыбка.
— И так четыре раза, — завершил Себастьян. — Позволите узнать, почему?
— Что конкретно вас интересует? Свадьбы или похороны?
— Пожалуй, мне кажется, что одно тесно связано с другим…
Она засмеялась, и смех был приятен.
— Надеюсь, вы не думаете, что это я виновата в их смерти… меня проверяли. Трижды… Марта постаралась. Она мечтает о том, что однажды меня посадят.
— Но вы не виновны?
— Никоим образом. Видите ли, Себастьян, — его имя она произносила нараспев, и в голосе проскальзывали мурлычущие ноты. — Но все мои дорогие супруги пребывали в том почтенном возрасте, когда смерть их — явление вполне естественное… о том у меня и заключение имеется.
Лукаво улыбнувшись, она добавила:
— Четыре заключения.
— Очень предусмотрительно с вашей стороны.
— Увы, положение обязывает… люди любят позлословить, а молодая вдова — существо уязвимое…
— И все‑таки… почему старики? Вы ведь могли бы составить партию куда более интересную… с вашей внешностью, с вашим очарованием…
— Вы мне льстите и безбожно…
— Нет, что вы, я вам льщу вполне по — божески… пока.
Ресницы Славы затрепетали, а на щеках появился румянец, фарфорово — нежный, притягательный. Она наклонилась и мягкий локон скользнул по шее, лаская.
— Князь… вы ведь не станете осуждать девушку за ее маленькие слабости…
— Вам нравятся старики?
— Не то, чтобы нравятся… но у меня с детства была мечта…
— Какая?
— Она покажется вам… немного странной…
— Ничего…
— …и быть может, совершенно неправильной…
Она говорила все тише и тише, заставляя Себастьяна наклоняться, чтобы расслышать:
— Многие женщины мечтают о странном…
Запах ее духов, густой и сладковатый, обволакивал. А на белой шее, притягивая взгляд, дрожала синяя жилка.
— Я мечтала… — Слава смотрела сквозь ресницы. — Я так мечтала… похоронить мужа…
Себастьян от неожиданности закашлялся, и Слава любезно похлопала по спине.
— С вами все хорошо?
— Замечательно, — соврал Себастьян и взгляд от белой шеи отвел, устремив на пухлого щеночка, выряженного шутом. В стеклянных глазах его почудилось сочувствие.
— Вы разочарованы.
— Скорее удивлен. Не подумайте, что я вас осуждаю… по роду своей деятельности я знаю, что многие женщины желают похоронить мужа. А некоторые и не отказывают себе в реализации оного желания… по разным причинам. Но вот все‑таки обычно уже после свадьбы… у вас же, так понимаю, наоборот.
Слава кивнула и замерла.
Воплощенная кротость.
— Чаю! — дверь распахнулась без стука, и давешняя бабища, которая успела переодеться в ярко — красное миткалевое платье, вкатила тележку. — С булками.
— Спасибо, Марта, — шепотом ответила Слава. — Ты очень заботлива.
По лицу Марты нельзя было понять, расстроила ее похвала, либо же наоборот.
— Можешь идти…
— Куда?
— На рынок, — с некоторым раздражением произнесла Слава.
— Так вчерась была.
— И сегодня сходи.
— А чего мне там сення делать‑то? — подивилась Марта.
— Яиц купи.
— Есть две дюжины.
— Тогда мяса.
— И свининка в леднике лежить — с, и говядинка… и баранья четвертушка… кролики, — она перечисляла старательно, загибая могучие заскорузлые пальцы, и с каждым словом панна Бжеслава бледнела все сильней. Кажется, в нынешней схватке победа грозила остаться за Мартой.