– Это не сюрприз, – покачал головой Виталий. – Скорее серп.
– Какой серп? – опешил Герарди.
– Которым по… изделиям Фаберже чиркают, – с трудом удержался Голицын от откровенной нецензурщины. – Одного не пойму, почему на все их предложения сёстры царя соглашались?
– Скорее всего, неудобно было. Как-никак родство. Опять же возраст почтенный – дедушки, хоть и неродные.
– Ясно, – кивнул Виталий. – Выходит, оренбуржцев дожидаться нельзя. Эти орлы могут за время их отсутствия такого наворотить, что потом годами не расхлебаем.
– Да и когда вернутся, толку от них ждать нечего, – добавил Виленкин. – Не знаю уж, чего им там Кирилл Владимирович напел, но, скорее всего, припугнул. Дескать, им теперь из Москвы до конца жизни отлучаться нельзя, поскольку постоянно заседать требуется.
– И они?… – похолодел Виталий.
– Прошения подали об отставке. Дескать, ныне слишком серьёзные вопросы на Совете предстоит решать, в масштабах всей России, потому не потянут. Писали явно под диктовку великого князя – уж слишком красиво и логично.
– Все?!
– Кроме Дутова. Я об этом узнал слишком поздно, уже на заседании, когда они их подали, – упреждая очередной упрёк Голицына, пояснил Виленкин. – Хотя на самом деле истинная причина их ухода другая. Оба от того памятного дня голосования по заложникам не отошли. Полковник Акулинин так прямо и заявил. Дескать, если ему ещё раз придется решение принимать, от которого людские жизни будут зависеть, у него голова вовсе поседеет. А оно, к гадалке не ходи, непременно случится, когда мы к Петрограду подойдём.
«Моя вина! – промелькнуло в голове Голицына. – Поглядел на невозмутимого Дутова и решил, что с прочими оренбуржцами тоже проблем не будет, всё-таки вояки оба, цельные полковники. Оно же вон как обернулось. А теперь ничего не поделаешь, поезд ушёл».
– Значит, надо обходиться своими силами, – мрачно подытожил он, – а с ними у нас не густо.
– Если не сказать «пусто», – уныло согласился Герарди.
– Ну-у, если к нашей троице добавить сестёр императора – пятеро. Хотя спору нет, меньшинство. То бишь как ни воюй, любое самое безумное решение они тупо пробивают большинством голосов.
– Кто бы мог подумать, что они такую скорость разовьют, – вздохнул Виленкин.
– «Кто бы мог?» – зло передразнил его Виталий. – В конце концов, ты Абрамыч или тайный Иваныч?!
– Ваше благородие завсегда не по делу лаяться изволите, – обиженно откликнулся Виленкин. – А я меж тем, что возмог, то и учинил.
– Подтверждаю, – заступился за него и Герарди. – Скорее с меня спрашивать надобно. Упустил, каюсь. Но вы, Виталий Михайлович, столь основательно меня загрузили в самые первые дни, что мои помыслы, признаться, весьма далеки от великих князей были.
Голицын лишь скрипнул зубами, ибо крыть было нечем. И впрямь загрузил. Причем из благих побуждений. Трудотерапия как лекарство от депрессии, в которую впал Борис Андреевич.
Но кто ж знал, что оно всё так обернётся.
– А когда спохватился, увы, – обескуражено развел руками Герарди. – Однако в отличие от меня Александр Абрамович, поверьте, и впрямь сделал всё возможное. Это ведь исключительно благодаря ему…
Как выяснилось из рассказа генерала, Виленкин явно поскромничал. Помимо всего прочего он исхитрился во время перерыва в заседании подключить к своим возражениям касаемо ряда предложений великих князей самого императора. Дескать, узнав о таких потрясающих новостях, произошедших за время его отсутствия, Голицын будет изрядно расстроен. Алексей нерешительно замялся. Пришлось усилить, отыскав гениальное продолжение.
– А еще светлейший князь будет в вас весьма разочарован.
Юный государь поморщился. Идти против дедушек, пускай и не родных, ему явно не хотелось.
– Но ведь я даже голосовать не могу, – нашелся он.
– Зато вы можете напомнить устное правило, принятое Регентским советом еще в Оренбурге. Надлежит поначалу убедить вас, а уж потом ставить вопрос на голосование. Про Голицына можно вовсе не упоминать. Достаточно сказать, что вам самому хочется как следует всё обдумать, поскольку имеются некие сомнения…
– Полагаю, Александр Абрамович и касаемо включения великих князей в Регентский совет протестовал бы, – подвел итог Герарди, – но в силу своей национальности и вероисповедания, – он замялся и смущённо покосился на Виленкина.