Зана шагнула вперёд, нависнув на Илиией. Из её сломанного носа лилась кровь, обрамляя губы и стекая по подбородку, где, смешиваясь с вязкой слюной, капала вниз. Лицо было искажено гримасой гнева, верхняя губа приподнята в оскале, изо рта, вместе с паром вырывалось тяжёлое, хриплое дыхание. Жёлтые глаза пылали ненавистью и жаждой.
"Это конец", - с неожиданной простотой вдруг поняла Илия. - "Я умру здесь. Сейчас она убьёт меня. И я не увижу больше папеньку и маменьку, не увижу сестёр. Я умру в этом лесу. Сейчас она нападёт, и всё будет кончено!"
Но Зана не двигалась. Лишь хрипела и смотрел на Илию своими жуткими глазами ночного народа. И тогда Илия решила предпринять последнюю попытку достучаться до сестры.
- Зана! Милая. Сестрёнка моя. Разве ты не помнишь кто я такая? Неужели ты забыла наших папеньку и маменьку?
Зана молчала. То-ли слушала, то-ли вглядывалась в свою добычу, выбирая место для удара. А может нечто другое её останавливало, но девочка совсем не шевелилась.
- Разве ты не помнишь какой была? Ты забыла, как любила стрелять из лука? Как по вечерам мы слушали сказки отца? Как он брал нас с сёстрами в город, на ярмарку мёда? Неужели ты ничего этого не помнишь?
- Я должна есть! - заревела вдруг Зана.
Илия зажмурилась и закрылась руками, ожидая удара, который должен был за этим криком последовать.
"Властитель, помоги! Не дай этому случится, умоляю!" - взмолилась она в тот миг.
И... ничего не произошло. Никто не напал, не начал рвать её плоть в клочья и пожирать живьём. Тянулись мгновения, а Илия ждала конца, который не наступал. Слышала она лишь своё собственное прерывистое дыхание и шум стенающего под натиском ветра леса: кроны шумели над головой, стволы трещали. Наконец, девочка позволила себя опустить руки и открыть глаза.
Заны не было. Илия завертела головой, но нигде не увидела сестры: ни сгорбленного силуэта, ни искажённого злобой лица, ни жёлтых глаз, наблюдающих за ней из темноты. Зана ушла, словно растворилась во мраке ночи.
И только поняв наконец, что осталась одна, Илия вдруг разрыдалась. Эмоции захлестнули её, и, прижавшись к стволу дерева, обняв его так крепко, как могла бы обнять родную мать, она рыдала, изливая лесу весь пережитой ужас. И древний лес слушал, продолжая шуметь кронами.
Лишь спустя какое-то время, когда истерика начала отступать и сердце успокаиваться, а холод ночи стал понемногу обволакивать её тело, Илия обнаружила, что дерево, к котором она прижалась, было очень странное на ощупь. Она не чувствовала щекой и руками шершавой коры, ствол был совсем гладкий.
Тогда, утерев свои слёзы, Илия поднялась на ноги и посмотрела вверх. И оказалось, что прижималась она всё это время вовсе не к дереву, а к тому самому тотему Серебряного Волка, который ей показывала на пути к ведунье Весна. Бегущие по небу облака вновь приоткрыли Рунон, чей серебристый свет позволил девочке отчётливо, куда лучше, чем в прошлый раз, разглядеть вырезанную в древесине морду величественного зверя: длинные уши, вытянутая узкая морда, обрамлённая пышной гривой, и глаза, слишком выразительные и мудрые для древесного изваяния, пристально взирающие на маленькую девочку. Однако Илия не испытывала страха стоя под этим взглядом. Весь страх ушёл, скрылся в ночной тьме, вместе с Заной.
Сначала Илия вспомнила, как Весна говорила, что обращаться к Серебряному Волку можно только ночью, при свете Рунона. Вот прямо как сейчас. А затем: как молила Властителя помочь, в момент, когда, казалось, что спасения от гнева Заны уже нет. Но может ли быть так, что её зов услышал некто другой, кто властвует на этой земле и хранит леса от зла? Или, может у Властителя на самом деле много имён и обличий? А может всё это лишь странное совпадение и Зану отвело нечто иное? Илия не знала, и едва ли когда-то сможет узнать ответ на этот вопрос, однако в последнее ей верилось с трудом.