Пара слов дочерям, краткие объятия, и вот они уже скачут вдаль, а Сайн стоит, глядя как они удаляются, и не знает, правильно ли поступит и увидит ли ещё когда-нибудь Илию и Зану. Но сильный хлопок по плечу, вернул его в действительность. Рядом стоял Маллид.
- Не раскисай, друже, - заявил он со свойственной простотой и прямотой. - Твои дочери в надёжных руках. Эта баба посильнее будет, чем многие мужики, которых я видал на своём веку. Детей в обиду не даст, будь спокоен.
- Знаю, - кивнул Сайн.
- Так и отпусти их. А то выглядишь так, словно сейчас сорвёшься с места и следом побежишь. У тебя тут полно забот, помнишь?
Сайн глянул на Шанту, которая медленно брела к дому, кутаясь в свою шерстяную шаль, и на выглядывающих из-за дверей Ризу и Тару.
- Ты прав, дружище, - согласился он.
- Конечно-же я прав, а когда было иначе?
Сайн глянул на друга и впервые за этот день улыбнулся. Маллид в ответ раскатисто захохотал, и снова вдарил кулаком друга по плечу. И напряжение спало, Сайну стало чуть легче на душе.
- Пока вы тут прощались, я отправил оболтуса своего с девицей Зана, на поиски её братца, как и условились, - сказал Маллид сплюнув. - Гиблое это дело, как мне кажется, но пусть хоть делом займутся. А мы с тобой, помниться, хотели наведаться к Ломару.
Сайн кивнул.
- Так может хватить дрочить мудя лошадиные? Поехали! Не терпится повидать этого старого дурака.
Сайн глянув в последний раз на дорогу, и на ставшие уже маленькими в дали, силуэты двух лошадей и трёх наездников, вздохнул и направился к конюшне.
- Поехали!
***
Ронар не спал всю ночь. Энергия переполняла его: хотелось двигаться, мчаться наперегонки с ночным ветром, дышать полной грудью, кричать срывая горло, жить и наслаждаться жизнью. Каждый вдох этой ночью был для него в новинку, ощущался по другому, не так как раньше. Темнота была преисполнена десятками запахов и звуков, а так же событиями, незримыми для дневных обитателей этого мира. Ронар бродил под звёздами всю ночь, то по долгу вглядываясь в их холодное сияние - даже оно стало иным, более ярким, ласковым и приятным, - то обращая взор на происходящее вокруг, словно стал одиноким зрителем, попавшим на закрытое для простых смертных театральное представление.
Он наблюдал как охотится в полях огромная белая сова, парящая на своих громадных крыльях словно призрак, бесшумная и смертоносная, и как, в противоположность ей, носятся над головой, громко пища и хлопая крыльями, летучие мыши. Видел как выдра ищет чем бы поживиться в поле, настороженная и беспокойная, и как огненно-рыжий лис, выйдя на самую опушку, долго стоял там, нюхая ночной воздух и, то и дело поглядывая на стоящего в отдалении Ронара с опаской, а затем, всё же решив не рисковать, снова скрылся в лесу.
Лес!
Один раз за ночь Ронар подошёл к нему вплотную, и точно как этот молодой лис, стоял и вглядывался в чащу, нюхал, слушал и решался шагнуть туда. Его тянуло в чащу и одновременно Ронар боялся зайти под сень деревьев. Он отчётливо понимал две истины: то что там, в лесу, теперь его место, но так же и то, что шагнув в него, уже не сможет вернуться обратно, перестанет быть человеком, оставит мать, сестру и брата в прошлом, и станет... кем-то иным. Перемена пугала Ронара, к ней он был не готов. И потому, отступив от опушки, он вернулся бродить в поля.
Однако, к исходу ночи, стало ясно, что он не сможет оставаться в этом пограничье вечно. Первые, робкие лучи рассвета, дали Ронару понять, что он больше не способен взглянуть на солнце. Четкость, с которой он видел в темноте, начала пропадать, и чем больше мир наполнялся светом, тем более размывался окружающий мир. Ровно так, как раньше он не мог разглядеть что-то скрытое темнотой, теперь не мог он различить очертания всего, что было озарено светом. А ведь то был только рассвет. Ронар понял, что днём ему станет совсем худо. Ослепнет как крот, и вся та сила и энергия, что наполняли его тело, покинут его, сделав слабым и беспомощным. Он должен был где-то укрыться, как та сова, что улетела с добычей в чащу или выдра, скрывшаяся в своей норе. Теперь он - ночное существо.