Два дня пути до столицы в карете, но спешить мне было некуда. Я решила растянуть удовольствие, останавливаясь на ночлег в уютных тавернах, добавив к путешествию еще сутки неспешного наслаждения. Возьму с собой верного старину Грэга. За имением есть кому присмотреть.
Беда подкралась незаметно – в моем гардеробе зияла пустота приличий. Жизнь вдали от света сделала меня пленницей простоты, мои наряды мало чем отличались от товара, что пылился на полках моих магазинов. Да и истинное лицо я пока не хотела открывать миру. Нужен макияж, маскарад, чтобы затеряться в толпе. Мода этого времени, как капризная куртизанка, позволяла любые эксперименты: огромные парики, эти безумные архитектурные сооружения на головах, лица, выбеленные до призрачной бледности, алые щеки, словно мазки кистью безумного художника, платья, утопающие в рюшах, – пир во время чумы, не иначе. Узнаете? Ха-ха-ха.
Я же предпочитала платья простых линий, струящиеся до пола, с длинными рукавами, закрытым лифом, юбку, мягко обволакивающую ноги, оттенки изумрудного, темно-синего, серого – цвета глубоких вод и сумрачного неба. Волосы – либо распущенные волнами, либо заплетенные в легкую косу, иногда собранные в высокий хвост, как символ внутренней свободы. Красота в простоте, как говорил мой старый учитель, – вот мой девиз, мое оружие, моя броня.
Волосы мои, цвета воронова крыла, ниспадали волнами с плеч, словно шелковый водопад, обрамляя спину густой, чуть вьющейся пеленой. Глаза – два бездонных сапфира, искрящиеся небесной лазурью, обрамляли тонкие, будто нарисованные углем, ресницы. Аккуратный носик, словно выточенный из слоновой кости, и алые, полные губы, словно налитые спелой вишней, завершали этот ангельский портрет. Черные, как смоль, брови подчеркивали глубину взгляда. Кожа – белая, фарфоровая, казалось, сквозь нее просвечивает голубая кровь. Рост – статная амазонка, 170 сантиметров, аппетитные формы, дразнящие взор, и ноги, стройные, как колонны античного храма. Я – живое воплощение матери, лишь с отцовскими глазами, такими же, как у брата – зеркало души, в котором отражалась целая вселенная.
После поездки в город мой гардероб преобразился. Я обзавелась нарядами, способными превратить золушку в принцессу, палитрой красок для лица и обувью, достойной королевских ножек. Собирая чемодан, я не забыла о привычных вещах, но и прихватила пару вечерних и коктейльных платьев. Мой фаворит – шелковое платье, цвета морской волны, обволакивающее тело, словно легкое дуновение ветра. Оно струилось по фигуре, подобно жидкости, открывая спину в дерзком вырезе. Тонкая полоска ткани кокетливо обвивала шею, удерживая платье от нескромного падения и намекая на то, что скрыто от посторонних глаз. На грани фола, – как выразилась Варвара. Именно то, что нужно. Думаю, Лукас оценит. Второе платье – воплощение невинности, словно сотканное из лунного света. Белоснежный лиф, усеянный жемчугом, подобно застывшим каплям росы, и плечи, окутанные тончайшей паутиной из жемчужных нитей и хрустальных искр. Юбка А-силуэта ниспадала до пола, обещая невинность, но дразня пикантной недосказанностью.
Для брата я приготовила дар, достойный короля – жеребца, цвета парного молока, лоснящегося, как атлас, и могучего, как грозовая туча. Я долго преследовала его, вырвав из цепких лап аукциона за баснословные деньги. И ни единой монеты не пожалела, узнав, что на этого красавца положил глаз один из братниных прихлебателей, барон Берн – мерзкий тип, игрок и заводила интриг. Не понимаю, что Ленс в нем нашел. Завистливый, как змея в траве, гнилой внутри, он предаст и глазом не моргнет.
Постоянно задирает Лукаса, не гнушаясь ни словом, ни кулаком. А Лукас молчит, словно воды в рот набрал, а Ленс… Ленс предпочитает смотреть в другую сторону. Этот барон Берн, словно тень, таскает за собой хлыст, которым, как он считает, карает тех, кто смеет ему перечить. Настоящий социопат, с ледяным сердцем и волчьим взглядом. На теле Лукаса уже красуются отметины от этой плети – на руках, на спине… Берн творит свои грязные дела исподтишка, в лабиринтах коридоров, подальше от чужих глаз. Садист и ублюдок, да и только.
Но этот конь… этот конь точно заденет его за живое. Давно мечтаю щелкнуть этого пройдоху по носу, чтобы искры из глаз посыпались.
Для Лукаса я давно приготовила дары, сотканные из серебра и надежды. Пишущие принадлежности, словно выкованные лунным светом, инкрустированы драгоценными камнями – осколками моего уважения. Серебро – моя стихия, камни – моя дань. Но главный дар – два тома из отцовской библиотеки, хранящие эхо прошлого. В одном из них, подобно спящей красавице, ждет своего часа завещание, запечатанное каплей крови – печатью родства. Кровь вопиет об истине, и с помощью моих манипуляций она заговорит, доказывая его право на отнятое. Он искал это завещание, как путник – оазис в пустыне, не подозревая, что оно покоится в тени знакомой полки. Я же, словно тень, проскользнула в прошлое и отыскала тайник в первый же год. Там же нашла и письма его родителей – хрупкие свидетельства любви, подобно бабочкам, засушенным временем. Осмелившись прочесть лишь одно, я пала жертвой их магии, оплакивая целый день утраченное счастье. Любовь долготерпит, милосердствует… – но их милосердие было жестоко растоптано. Эти письма я бережно сберегла, словно осколки разбитого зеркала, и вплела их в новую жизнь, перепрошив в обложку старой книги. Чередуя страницы с откровениями и обычными листками, я создала иллюзию, способную обмануть любого, кроме любящего сердца. Я знаю, для Лукаса это будет сокровище, дороже злата и серебра, ведь в этих строках – не только завещание, но и бессмертная память о его родных, эхо их любви.