— Ну, не бывает... А тут так получилось, — Боб заворочался в кресле всей огромной тушей.
— Хреново получается, доложу я тебе. У меня такое впечатление, что если бы нас там не оказалось, да мы этим джигитам звездюлей не навешали, то менты и не стали бы туда соваться.
— ?!... — Боб заворочался еще интенсивнее.
— А в таком случае, насколько я понимаю, у тебя возникают дополнительные неудобства. Выходит, менты «черных» прикрывают? А ты тогда где же? — Клюев спрашивал вроде бы очень простодушно, недоумевая, как же так кто-то умудрился обставить Боба. Он добросовестно играл роль злополучного мальчика из анекдотов: «Дядь, а дядь, у тебя ремешок на фуражке для чего? — Чтобы фуражку ветром не унесло. — А-а... А я думал, чтобы ты хлебалом не щелкал.»
— Мои проблемы — это мои проблемы, — проворчал Боб, напоминая сейчас Клюеву медведя, которому спящему наступили на причинное место.
— Кто с этим спорит? — все с тем же простодушием согласился Клюев. — Вот только теперь у меня проблемы появятся, дополнительные. А я их не искал.
— Так что же ты хочешь — пенсию? это Боб так сострил.
— Зачем пенсию? — пожал плечами Клюев, выходя из роли анекдотного мальчика. — Я ведь тебе, получается, какую-никакую услугу оказал, не позволив «черным» выпотрошить Влада. У тебя с ментами дружба великая и трогательная. Узнай у них, по какой причине там возник большой одесский шум, похожий на работу. Что они думают о двух посетителях, подравшихся с кавказцами. И вообще...
Боб выпучил на него свои постоянно налитые кровью буркалы. Клюев взгляда не отвел, смотрел как бы сквозь Боба, любуясь чем-то позади него.
— Ладно, — проворчал не меньше, чем через полминуты Боб — разберусь, узнаю.
— Заранее благодарен, — сухо сказал Клюев. Он подумал, до чего же они одинаковы, эти рожи — подобное мрачновато-чванное выражение приходится видеть и у чиновника в горжилуправлении, и у таксиста, и у гаишника, и у сантехника. «Ты, думаешь, козлина, что ты умнее меня? Ни хрена подобного! Я-то похитрей, да поумней тебя буду!», — вот такой, что называется, подтекст, вот такое предлагается междустрочное прочтение.
— Поговорил о хорошим человеком? — криво усмехнулся Бирюков, когда Клюев уселся напротив него.
— Да, Николаич. Боря Альтшуль, — экземпляр поучительный. Его пример — другим наука. Боря мастером спорта был по вольной борьбе. В весе до ста килограммов. Не Медведь, не Ярыгин, но, по слухам, мастером он был приличным, без дураков — ты ведь знаешь, что в борьбе и боксе иногда «квадрат» не на ринге и на ковре добывался, а в тиши кабинетов или в жаре саун. Если «квадрат» для карьеры очень уж нужен был. А у Бори никакой карьеры не получилось, с образованием у него дела не ахти были — мальчик из нетипичной еврейской семьи, рос хулиганом, неучем. Как действующий спортсмен, Боря по тем временам очень поздно карьеру завершил — за тридцать ему уже было. Подался он то ли в мясники, то ли в еще какой подобный бизнес. Так бы и прозябать Боре в лучшем случае завмагом. Но! Проявил Боря в очередной раз характер и вышел в Шервудский лес, отбирать презренный металл у богатеньких. Крепкий зверюга Боря, естественный отбор все и разрешил, как надо, — теперь Боря центр держит, да еще два-три района опекает. Менты у него на побегушках, с «конторой» он вроде бы еще в застойные времена дружбу завел. Старые связи остаются, смена тотального режима на демократию — все равно что смена вывески: раньше был массажный салон, теперь он называется борделем, поскольку смелость в высказываниях и суждениях появилась, свобода слова.
— И как ты успеваешь подобную информацию собирать? — покачал головой Бирюков.
— Эх, Николаич! Не в обиду тебе сказано — не всем же в нише полжизни отсиживаться. На струю иногда полезно выходить. Пересекался я с разными людьми, и по службе, как сказал один холуй от поэзии, и по душе. Иногда раз в десять полезнее знать близко одну официантку или «челнока», чем десятерых профессоров университета.
Подошел официант. Они заказали две бутылки шампанского, салат и кофе. Бирюкову после передряги, в которую они попали, ни есть, ни пить особенно не хотелось, Клюев не стал возражать.
— Счастливо, Николаич, — сказал он, пожимая руку Бирюкову на прощание. Не очень у нас день удачным выдался. А ведь пасхальная неделя, должно бы все красиво получаться, благостно. В чем-то мы согрешили. Ладно, переломим, как говорится, ход событий.
«Я-то точно согрешил, — думал он, направляясь на свою квартиру — естественно, «официальную», где надо будет «отметиться», — нескольких на тот свет отправил. Но ведь я воин по профессии и назначению. Многие религии благосклонно относятся к воинам, убийство на войне вроде бы и убийством не считается. Можно сказать, я совершил поход к гробу Господню. Тенгиз — христианин, я — христианин. Ладно, не в грехе, наверное, дело же... Денек — убей и воскреси. В первой половине дня беседа по душам с мудаком Широковым, который запросто может и телефон «на кнопку» взять, и в почтовый корреспонденции рыться велит, и «наружку» приставит. Тогда прости-прощай «логово», отлежаться негде будет. Во второй половине дня — ОМОН этот. А может, не ОМОН все же? Форма вроде бы не их, мельком в окно видел, темнело уже. Да нет, менты точно...»