— Спокойненько загружаются, не торопясь, как будто так и надо, — прокомментировал Ненашев.
— Вот именно — так и надо, — откликнулся Клюев. — Руководит погрузкой какой-нибудь офицерик, самое большее, в звании капитана. Ему и в голову не придет задуматься над тем, кому этот груз предназначен. Тому, кому надо, вот и весь сказ. Столько грузим, сколько надо. Его дело, капитана этого, проследить за правильностью загрузки, за тем, чтобы дисбаланса не было, чтобы при взлете и посадке ничего не поехало и не покатилось внутри. А уж «салагам», которые сейчас пыхтят, круглое таскают, плоское катают, и вовсе вредно голову такими вещами забивать — что, кому да зачем. Экипаж самолета, естественно, в курсе всей стратегии. Каждый в звании минимум подполковника. Этим мужикам за молчание платят. Естественно, в ведомости за эту прибавку к жалованию они не расписываются. Еще они подписали бумагу, что обязуются не разглашать сведения о характере груза, о маршруте — вообще никаких сведений. Это и есть военная тайна. Приказано — и все тут. Как в осажденный Ленинград летали и что-то возили — что именно, фиг его знает. Как-то ящик разбился при погрузке, что-то потекло липкое и сладкое. Оказалось — ананасный сок для товарища Жданова с сотоварищи. Может быть, байка, а скорее всего, что нет. Военный намного менее любопытен, чем гражданский, он свято соблюдает разные уставы, к чему его постоянно призывают лозунги и о чем ему постоянно твердит начальство.
Да, охрана опасна на земле. В воздухе от нее опасности не больше, чем от акулы, выброшенной на берег — важно только не приближаться к ней излишне. Затеять перестрелку в самолете с грузом боеприпасов только псих может, а таких, как известно, в военной разведке не держат. Ладно, ситуация понятна.
Схема переброски груза оказалась простой: самолет держит курс якобы на аэродром в Моздоке, потом резко сворачивает вправо и приземляется неподалеку от Грозного. Здесь он быстро разгружается и возвращается. Дудаевские «соколы», разумеется, его пропускают, российская ПВО не реагирует. Рейсы почему-то совершаются только ночью.
Они проследили за двумя рейсами, а с той стороны за приземлениями самолетов следили люди Тенгиза. Оба раза самолеты приземлялись на одном и том же аэродроме. На третий и встретить бы не мешало.
— Алло, Тенгиз, я тебя приветствую! Тенгиз, мой кунак Дабиев как себя чувствует? Очень хорошо, что у него челюсть заживает, надо мне будет кое о чем расспросить его. Тенгиз, мы завтра утром вылетаем. Приготовь там все. Я с другом в этот раз.
— Алло, девушка! Ксюшу можно? Не работает сегодня? Ох, как жаль, красавица! Откуда я знаю, что вы красавица? По голосу слышу, сердцем чувствую. А Валя есть? Тогда Валю мне, пожалуйста. Да-да, меня на всех хватит. Валя, я так рад слышать твой голос. Очень бы хотелось увидеть тебя живьем. Па-анимаешь, какое дело, срочно в Тбилиси нужно, завтра утром. Валя, отговорок не принимаю. Только я не один, товарищ со мной будет, постарайся, заранее благодарен.
Как только из пункта загрузки поступил сигнал — нажал кнопку на портативной радиостанции Бирюков — с аэродрома под Тбилиси поднялся небольшой самолет и взял курс на север. До цели, то есть, до места выброски десанта самолет должен был преодолеть около ста двадцати километров. Последние тридцать километров были особенно опасными — до Грозного недалеко, могли подняться в воздух истребители, могла быть задействована зенитная артиллерия.
Но сначала были горы: зеленые ущелья, изумрудные долины, серые в надвигающихся сумерках альпийские луга, по-дневному ярко сияющая вершина Тебулосмты. Самолет очень низко прошел над вершиной, казалось возьми он чуть влево, и зацепит крылом за гребень, торчащий из зеленой массы ледника. Внизу с запада на восток четко пролегал Скалистый хребет, словно и не было минимальной высоты, словно географическая карта лежала внизу. Самолет следовал за рельефом местности, всегда выдерживая минимальное расстояние от поверхности — метров триста, не больше. А когда началось плоскогорье, высота полета снизилась вообще до двухсот.
Предстояло довольно сложное развлечение — прыжок на сверхмалой высоте. Высота — двести метров или чуть больше. С каждой минутой аэродром приближался. Подлетишь на расстояние меньше, чем двадцать километров, рискуешь нарваться на огонь зениток, а если выбросишь десант слишком далеко от аэродрома, ему предстоит совсем непростая задача — пробираться по незнакомой, кишащей боевиками территории на своих двоих или используя попутный транспорт. Попутный транспорт резоннее всего угнать.