— Я думаю, ты с теми и другими справишься. До свидания.
— До свидания.
Ясно. Свиданьице на земле древней Иверии. Мимозы уже отцвели, магнолии начинают. Штат Джорджия, отколовшийся от нерушимого Юниона советских социалистических штатов. И там, в настоящей, в американской Джорджии лимоны-апельсины, мимозы-магнолии, и в бывшем советском штате аналогичная экзотика и изобилие в окружающей природе. Потому что лежат практически в тех же широтах, бывший советский штат на несколько градусов севернее. На природном изобилии сходство заканчивается, бывшей советской, ныне независимой Джорджии далековато до американской тезки, подальше, чем несколько десятков тысяч километров по карте. Через Луну маршрут проводить придется, если сравнительную диаграмму экономического процветания строить. Впрочем, некоторые и в нынешней независимой, бывшей советской, Джорджии очень неплохо себя чувствуют. Те же тысячи долларов ежемесячного дохода, те же «порше», «форды», «линкольны-континентали», те же мимозы-магнолии.
Н-да, унесло ветрами перемен бывшую советскую Джорджию к фигам собачьим. Как и многих других конфедератов. У тех, заокеанских, буза почти сто тридцать лет назад закончилась, у этих, постсовдеповских, конца, похоже, не видно.
Тенгиз-то до полковника дослужился. Клюев, чтобы не ущемлять самолюбия, вообще зовет его «батоно генералом» — многие, заслуживающие звания генерала гораздо меньше, носят его: в постсоветской Джорджии система раздачи званий и должностей основывается на блате и родственных связях. Как, собственно, и всегда было. У Тенгиза, насколько Клюев был осведомлен, «лапы» не существовало, тем более, особо волосатой. Тенгиз Гвирия был тезкой генерала, бывшего разбойника и бывшего искусствоведа. У Тенгиза все прошлое — в спецназе. В советское время. У Клюева — то же самое прошлое и в то же время. Сейчас Тенгиз сделал карьеру в информационно-разведывательном управлении Грузии, так у них служба госбезопасности называется. Если переводить на язык заокеанской Джорджии — си-ай-эй, эф-би-ай и эн-эс-си, то бишь, нэйшнл секьюрити каунсл, совет национальной безопасности, в единой ипостаси. И не выполняющей десятой доли тех функций, что выполняют ЦРУ, ФБР и СНБ.
Клюев достаточно уважительно относился к Тенгизу Гвирия, потому что несколько раз видел его в деле. Он не мог не понимать, что найдется сотня-другая таких, как Тенгиз, в этой с позволения сказать, армии Грузии. Но Клюев был почти уверен в том, что войну с Абхазией Грузия проиграет, несмотря на численный перевес. Если бы эта разношерстная, неуправляемая толпа еще состояла из личностей типа былинно-бесстрашного Дата Туташхиа, то расклад был бы не самым худшим, но в действительности армия Грузии, по убеждению Клюева — убеждению, тщательно скрываемому от Тенгиза — была сбродом халявщиков, разгильдяев и заурядных хулиганов, разве что только «очень вспыльчивых» («Ты думаешь, если грузин вспыльчивый, его дразнить можно, да?!»). К такому мнению Клюев пришел еще в прошлые посещения им Грузин. Его всегда приглашали «на семейные торжества» — если не свадьба, то день рождения. Участие в «торжествах» было основным занятием Клюева за последние полтора года. Рапорт он подал месяца через два после событий, названных знаменательными и судьбоносными, событий в месяце августе, название которых вслед за новыми Робеспьерами-Отрепьевыми все стали произносить с ударением на третьем слоге. И звание капитана ему досрочно (досрочно ли, в таком-то возрасте?) «кинули», и относительно жив-здоров, штопали-латали совсем по мелочам, а рапорт все же подал.
Жизнью он рисковал, можно сказать, в охотку, из спортивного интереса, потому что деньги, зарплата, с позволения сказать, на пятую часть не покрывала его усилий, его нервных и физических затрат энергии. Но видеть и понимать, что кто-то, прикрываясь твоей задницей, делает себе «красиво», взбирается все выше, и выше, и выше по лестнице власти, Клюеву на тридцать втором году жизни уже наскучило. То ли еще будет, сказал он себе после бузы в белокаменной, те ли еще хваткие ребята объявят себя очередными спасителями Отечества, оставив преподавание марксизма-ленинизма или прочей муры в вузах и академиях, оставив грызню за теплые места в авангарде рабочего класса, в цитадели чести-совести, взгромоздившись на броневички («Я, батенька, после т’гоячка, такую фигню с б’гоневичка нес, что потом в 'Газливе п’гишлось отсиживаться») и высокие трибуны.
И «предчувствия его не обманули», как часто повторял о себе Клюев. Одна кодла свалила другую. Образовалась независимая Россия. «С кем ты?» — орали с экрана телевизора, с площадей, заполненных толпами пожирателей вареной колбасы и серых макарон. «А ни с кем», — спокойно отвечал Клюев. Каждый за себя, один Бог за всех (ох, за всех ли?). Они, эти ребята-демократы, с кем были? Один на пятом десятке прозрел, другой на седьмом — не тем занимались, не в то верили, не в ту дуду дули. Один студентов исправно обучал коммунизму, другой товарищам военнослужащим объяснял, до чего же Владимир Ильич гениальным и вместе с тем добрейшим человеком был. «Его «котлы» уже примерил шурин и стрэлки пэрэводит втихаря, и на людях божится, шо в натурэ не видел красивей богатыря», — чем они все от блатных, от воров отличаются? Жаргоном разве что. У тех «феня», у этих сленг аппаратчиков, А цель одна — пожрать посытней на халяву. Все дело в бифштексе, джентльмены. За всем надо видеть бифштекс.