Временами в своем пустом тихом кабинете Шварцману казалось, что паутина, прежде сплетенная из стальных канатов, рвется и расползается на части, словно гнилая пенька. Контроль незаметно ускользал из рук, и чувство бессилия все чаще заставляло горбиться в уютном кожаном кресле. В такие моменты он все острее ощущал приближающуюся старость. Но волчьи повадки снова брали верх, и он опять и опять размышлял, приказывал, побеждал и торжествовал.
Сейчас же чувство бессилия отступать не собиралось.
Да, горько думал он, оглядываясь назад, ему многие могли бы предъявить счет. То, что мыслилось борьбой за государственные интересы, зачастую оборачивалось мышиной возней, дракой за лучший кусок пирога, просто сведением счетов. Тот наивный паренек, каким он был когда-то давным-давно, в другой жизни, наверное, ужаснулся бы, увидев, во что ему предстоит превратиться. Но он всегда знал черту, которую нельзя переступать даже в мыслях. Те, кто сами не лезут в драку, не должны страдать. Да, их можно погонять, пусть даже и жгучим кнутом, направляя правильной дорогой, но это лишь для их пользы. А травля наркотиками собственного народа - такая пропасть ужасала его. Когда этим занимались простые бандиты, он знал что делать. Но когда оказалось, что этим занимаются те, кому положено бороться с заразой?
Может ли такая гниль поразить целое Управление, если ей не заражен сам Директор? А Директор… битый жизнью в дворцовых интригах, многократно повергнутый в прах и снова упорно карабкающийся наверх Дуболом, Дровосеков Петр свет Казганович, он слишком осторожен, чтобы ввязаться в подобную авантюру самостоятельно. Неужели… неужели к этому причастен и Саша?
Саша. Заморенный, но всегда веселый вихрастый паренек, по кличке, разумеется, Трезор (переделанной из "Тремора"), в детдоме сидевший с ним за одной партой. Вечно голодный, но обязательно делившийся с друзьями ворованными у рыночных торговок лепешками из картофельных очистков. Нахально сдиравший контрольные по математике прямо под носом у учителя и охотно, пусть и не всегда правильно, подсказывавший плывущим у доски товарищам. Потом их дороги разошлись, чтобы позже сойтись снова, уже навсегда. Где, когда Трезор успел измениться настолько, что для каких-то своих целей убивает наркотиками целые города? Как он может не понимать последствий?
И что делать ему, стареющему разжиревшему еврею с опасным сахарским происхождением? Смириться и позволить жизни катиться своим чередом? Уйти в отставку в надежде, что ему позволят мирно дожить свою жизнь где-нибудь в глухомани под бдительным присмотром вчерашних подчиненных? Или попытаться переубедить? Нет, это бессмысленно. Даже в детстве Трезор отличался невероятным упрямством. Нет, невозможно…
Он повернул ключ, отпирая ящик стола, извлек на свет тонкую папку. "Дело номер…". Уголовное дело. Еще полгода назад оно не могло бы существовать. Но сейчас, когда по новому закону уголовные дела дозволялось заводить с двенадцати лет, оно лишь одно из десятков. В перспективе - сотен и тысяч.
Негромко шелестят переворачиваемые страницы. Родился… оставлен родителями… детский дом… Судьба, как две капли воды похожая на его собственную. Но он сумел забраться по лестнице на самый верх, зубами и когтями вырывая у фортуны свое. Этому же пареньку жизнь не оставила и единого шанса. Молодежная банда. Насильно посажен на иглу главарем-наркоманом. За три года - переход от легкой "мути" к тяжелым опийным наркотикам. Сознался в двадцати четырех разбойных нападениях, все - с человеческими жертвами. Попался, убив молодую девушку, девочку чуть старше себя, за кошелек с мизерной стипендией - десятки ножевых ранений, выколотые глаза, отрезанные пальцы. Зачем он резал пальцы? Откуда такая бессмысленная жестокость? На допросе он так и не смог объяснить.
Тринадцать лет. Страшная ломка. Собачья смерть в камере КПЗ.
Зачем это Саше? Нет, не Саше. Давно уже Александру Владиславовичу Треморову. Народному Председателю Народной Республики Ростания.
Шварцман щелкнул зажигалкой, закурил, с омерзением ощущая свои дрожащие руки. Нервы. Старость. Неопределенность… Он шкурой чувствовал оценивающие взгляды хозяина и не питал особых иллюзий. Ему осталось недолго. Может быть, дело закончится одинокой дачей где-нибудь на Южном Берегу под бдительным присмотром охраны. А может - неудачной операцией аппендицита. Ах, как не хочется терять это восхитительное ощущение власти, почтительные взгляды в коридорах, разлетающиеся от персонального лимузина легковушки на улице… Но главное - не потеря власти, а то непереносимое унижение, которое придется испытывать каждодневно, вспоминая, что когда-то вершил судьбы ста пятидесяти миллионов людей. Выброшен на помойку как обглоданная кость, а вокруг - развал, разруха, бандиты… Каково будет смотреть на крах всех идеалов, болезненно вспоминая, что когда-то мог устраивать мир по-своему?
Но нет. Такому не бывать. Он еще далеко не стар, ему чуть больше пятидесяти. Доживать остаток своих дней на мирной пенсии - не для него. Пусть он лучше сдохнет, сражаясь, но сдохнет как генерал, до последнего командовавший осажденной армией. У шефа новый фаворит, Хранители контролируют каждый его шаг, но он еще поборется. И если Треморов стоит у него на пути - тем хуже для Треморова!
16
– Начальство, как всегда, спозаранку горит на работе, - ехидно прокомментировал Бегемот, по своему обыкновению без стука врываясь в кабинет. - Подает, тык скыть, пример нерадивым подчиненным. Вроде меня.
С тех пор, как Пашка Бирон занял должность завотдела капстроительства, он разительно переменился. Его вечная неторопливость, граничащая с меланхолией, куда-то исчезла, ей на смену пришла неукротимая энергия. Он как-то сразу утратил сходство с неповоротливым млекопитающим, в честь которого получил свое прозвище, наполовину разогнал штат отдела, заменив стариков полной надежд молодежью, взял в секретарши ослепительной красоты платиновую блондинку и водил ее после работы по ресторанам. Работа у него так и кипела. Уцелевшие со старых времен канцелярские крысы, привыкшие к основательности начальства, только нервно вздрагивали, когда он появлялся на горизонте, и по мере сил изображали бурную деятельность. Павел насмешливо косил на них глазом, но от комментариев воздерживался. Олегу он заметил, что половины штата, укомплектованного своими людьми, ему вполне хватает. Остальные же пусть занимаются чем хотят, лишь бы под ногами не путались. Вот если бы штатное расписание порезать как следует, тогда да…
Олег с трудом оторвал гудящую голову от подголовника, мучительно, одним глазом посмотрел на Бегемота, застонал и уронил голову обратно. В означенной части тела мерно бухал колокол, заставляя несбыточно мечтать о скорейшей смерти или хотя бы о вечном покое. Во рту стоял мерзкий медный привкус. Бегемот посмотрел на него и укоризненно покачал головой.
– Пить надо меньше! - подняв к потолку палец, глубокомысленно возгласил он. - Или хотя бы похмельем не страдать. Вот, скажем, бери с меня пример. Я ведь вчера не меньше тебя выпил, и водку с пивом мешал, и коньяком разбавлял, в отличие от тебя, чистоплюя, а сейчас - как огурчик. Но у меня организм такой приспособленный, а ты? Мужик, как спросил бы тот попугай, если ты летать не умеешь, так чего выеживался?…
Снова застонав, Олег нащупал на столе дырокол и вяло швырнул его в сторону мучителя. Тот, легко поймав пластмассовую вещицу и водрузив ее на исходное место, бесцеремонно плюхнулся в кресло. Ну что за народ пошел, в отчаянии подумал Олег. Никакого уважения к начальству, даже страдающему от… гм, мигрени. Блин, всех уволю! Всех разгоню! Всех…
– Ты бы аспиринчику тяпнул, - посоветовал Пашка, закинув ногу на ногу, вставляя в рот сигарету. - У тебя в столе лежит, я с прошлого раза помню. Второй ящик сверху, левая тумба.
– Да выпил уже, - с трудом разлепил губы Олег. - Не подействовал пока. Слушай, ну чего тебе надо, чего ты надо мной издеваешься? Подписать что? Давай, подпишу, я сегодня до… а-а-а… добрый, - он страдальчески скривился. - Знаешь, что люди делятся на две категории - одни не умеют пить, а у других - жуткое похмелье? Один ты, бегемотище толстокожее, к третьей относишься. У тебя голова - точно сплошная кость. Ну так чего надо?