Вскоре началась гражданская война. В годы голода и разрухи Кулагина с большим барышом спекулировала кокаином и морфием, которые ей доставлял контрабандным путем один бывший офицер белой армии. Но и эта связь вскоре кончилась тем, что ее нового друга посадили в тюрьму.
Все последующие тридцать лет Советской власти Кулагина нигде не работала. Обо всем, что делалось в ее квартире, соседи могли только догадываться. Особой дружбы она ни с кем не водила, была со всеми одинаково вежлива и давала взаймы, когда к ней обращались. Зато часто видели соседи, как приходили к ней с вещами незнакомые люди, почти всегда новые и преимущественно молодые, уходили же, как правило, без вещей. «Спекулирует», — догадывались соседи. Догадывались, но пойти и сообщить в милицию никто не решался. Во-первых, потому, что старуха никому не делала зла, а во-вторых, мало ли к кому кто приходит и оставляет вещи. Не пойманный — не вор.
С годами Олимпиада Арнольдовна становилась все согбенней и согбенней, и все неприятнее и длиннее делались черные волосы на родинке ее верхней губы.
И вот ее дом под наблюдением. Впервые за все тридцать лет сомнительной и ни для кого не ясной жизни Кулагиной.
Эти скудные и отрывочные данные, которые Захаров собрал о Кулагиной, прикрашенные и дополненные воображением и домыслом, уже рисовали ему общий контур портрета старухи довольно ярко.
За квартирой Кулагиной Захаров наблюдал уже три часа, но в ней словно вымерли. Больше часа он просидел в парикмахерской, откуда хорошо просматривались окна и вход в квартиру. Когда в парикмахерской сидела очередь, еще легко было оставаться незамеченным. Теперь же, к двенадцати часам дня, очередь значительно поредела, и мастер на протезе стал чаще и подозрительнее посматривать в его сторону.
Облюбовав хозяйственный магазин, откуда можно будет так же хорошо наблюдать за квартирой Кулагиной, Захаров решил посидеть еще минут пятнадцать, а затем уж менять позицию.
Парикмахерская была маленькая, а поэтому разговоры мастеров с клиентами слышались даже в прихожей.
В первом кресле при входе в зал сидел маленький и немолодой остроносый мужичонка в сером хлопчатобумажном пиджаке. Был он словоохотлив и говорил с ярко выраженным вятским диалектом. Завязав разговор о седых волосах, он стал хвастаться тем, что у них в роду до самой смерти никто не седеет. А когда белолицая и грудастая парикмахерша из вежливости покачала удивленно головой да еще причмокнула губами, вятич разошелся и начал вспоминать своих бабку и деда, которые дожили до восьмидесяти лет и не знали, что такое зубная боль.
— До самой смерти сама нитку в иголку вдевала! — похвалился вятич и стал ждать, что вот-вот сейчас кто-нибудь удивится: «да неужели?», «да что ты говоришь?»
Но никто не удивлялся. Мастера, видавшие и не таких говорунов, спокойно стригли и брили, думая о том, как бы неотразимо-вежливей предложить клиенту освежиться; клиенты, кто закрыв глаза, кто любуясь на себя в зеркале, неподвижно и молча сидели в креслах.
Оставшись в очереди один, Захаров вышел из парикмахерской и направился в хозяйственный магазин. Но не успел и переступить порога, как увидел: дверь квартиры, которую он держал под наблюдением, открылась и из нее вышла старуха.
Все, что было сказано о ней Краюхой и Дембенчихой, теперь в натуре появилось перед его глазами. Это она! Во всем черном, сгорбленная, с палкой. Такой именно он и представлял ее себе. Захарову даже показалось, что он отчетливо видит неприятную, вызывающую чувство брезгливости, родинку на верхней губе.
Старуха, осмотревшись по сторонам, не по возрасту твердой походкой перешла улицу и направилась в сторону скверика, где на желтом песке играли дети. Неподалеку от детей на лавочках — кто сонливо позевывал, кто занявшись книгой или вязаньем — сидели няни, бабушки, матери…