— Детка, что ты мокнешь-то? Нешто горе какое? Ведь так ненароком простудишься.
Наташа не ответила. Голос дворничихи звучал как что-то потустороннее, не относящееся к ней. Она даже не шелохнулась. Дворничиха неуклюже потопталась на месте, сказала еще несколько слов и скрылась в темноте подъезда.
За спиной раздались тяжелые неровные шаги. Что-то словно кольнуло Наташу. Она обернулась. Шел Николай. Он шел незнакомой походкой усталого человека, с виду намного постаревший. Он был в одной тенниске и весь мокрый.
Николай ничего не замечал. Он уже хотел свернуть к подъезду, как почувствовал, что чья-то рука сжала его локоть.
— Наташа... — Во взгляде Николая вспыхнула хмельная радость. Он выпрямился, точно сбросив с плеч тяжелый груз: — Наташа... Ты пришла...
Но это продолжалось лишь несколько мгновений. Лицо его так же внезапно потухло, как и засветилось. Обидное, горькое чувство отвергнутого человека прогнало секундный восторг. Небрежно повернувшись, Николай оперся о железную решетку ограды.
Догадка, как искра, обожгла Наташу: «Неужели? Нет. Не может быть...»
— Ты пьян?
Николай с тоской посмотрел на Наташу. Что ей ответить? Что? Какими словами выразить боль и обиду, которые после разговора с Еленой Прохоровной сжимали его железными обручами?
— Да, я пьян. Я очень пьян... Только не от одного вина.
По тону Николая Наташа почувствовала, что с ним неладно.
— Ты у меня был сегодня?
— Был. Заносил конспекты.
— А меня ты не хотел видеть?
— Нет. Не хотел. Многое я теперь не должен хотеть. Просто не имею права.
— Коля, ты весь промок, заболеешь.
— А зачем тебе мое здоровье? — Николай желчно улыбнулся.
— Что ты говоришь? Зачем ты меня мучаешь?
— Мы слишком разные. А потом, ведь ты скоро... — Николай хотел сказать, что он от всей души желает ей счастья с Ленчиком и что никогда больше не побеспокоит ее, но не решился. — Прощай. — Мягко отстранив Наташу, он пошел к подъезду.
Почти у самых дверей парадного она догнала его:
— Что ты делаешь?!
— Оставь меня. Оставь. Это моя последняя просьба. Слезы Николая Наташа видела впервые,
Пьяно покачнувшись, он отвел ее руки и с горькой улыбкой, исказившей лицо, начал медленно читать, глядя мимо Наташи:
В одну телегу впрячь не можно
Коня и трепетную лань...
Прочитал и захохотал. Захохотал тихо, желчно... Но это был скорее не смех, а приглушенные рыдания. «Пришла проститься, пожалеть пришла? Или еще помучить? Уезжаешь? Что ж, скатертью дорожка». Оборвав внезапно смех, Николай сурово посмотрел на Наташу:
— Прощай, больше мы не должны видеться. — Круто повернулся и скрылся в темноте подъезда.
Наташа осталась одна.
— Да он парень-то вроде бы ничего, смиренный, — откуда-то со стороны донесся мягкий и добрый голос дворничихи.
Даже не взглянув в сторону, откуда раздался голос, Наташа повернулась и медленно пошла на неоновые огни метро. Ее душили слезы. Она пришла рассказать Николаю, как измучилась за этот месяц разлуки, как ей трудно жить без него, как опостылел ей Ленчик. Но он не захотел ее слушать. Ушел...
Нелегко было и Николаю.
Из распахнутого настежь окна он видел, как Наташа, ссутулившись, брела через площадь. Два чувства боролись в нем. Одно шептало, чтоб он сейчас же, не теряя ни секунды, бросился за ней следом: «Догони! Верни ее. Пообещай сделать все, что она потребует. Поклянись, что только она одна в целом свете для тебя и радость и счастье...» Другое чувство приказывало: «Куда? Ни шагу! Забудь все! Она не любит».
Победило второе чувство. Следом за Наташей, которая уже скрылась в метро, Николай не бросился.
Дождь постепенно затихал. Промытая асфальтированная площадь казалась отполированной. В разрывах клочковатых туч время от времени проглядывала луна.
Почувствовав на себе взгляд матери, Николай повернулся. Лицо ее было скорбное, печальное, каким оно бывает у матерей, когда к их детям приходит беда.
— Опять, поди, поссорились?
Николай ничего не ответил.