Дачный поселок взбудоражился.
Но помощь местной милиции уже не требовалась. Все трое бандитов: Князь, Серый и женщина в халате — были связаны по рукам. Сибиряк, вначале удивленный, а потом потрясенный всем тем, что случилось и что могло случиться, подавленно молчал и моргал глазами.
Только теперь Захаров почувствовал, что он серьезно ранен. Правый рукав его пиджака набух липкой и горячей кровью. «Неужели перерезан нерв?» — с тревогой подумал он и посмотрел на Серого. Тот не выдержал взгляда и втянул голову в плечи.
— Бинт с собой? — спросил Захаров маленького старшину, который только и ждал, чтоб ему отдали какое-нибудь приказание.
— С собой, — услужливо и с готовностью ответил он и стал раскрывать трясущимися руками свою сумку.
Ночью на темном пиджаке кровь была не видна. Карпенко сгоряча даже не понял, что его товарищ ранен.
— Перевяжите мне руку! — почти приказал Захаров маленькому старшине. — А вы, — обратился он к другому милиционеру, — скажите шоферу, чтоб немедленно подгонял машину к калитке. Она в переулке, у колодца.
— Есть! — рявкнул сержант и, шаркая сапогами, скрылся за углом.
Одет Захаров был в штатское, и местные милиционеры никак не предполагали, что он равного с ними звания. Они считали, что имеют дело с опытным оперативным работником из Москвы.
К калитке подошла служебная машина. По команде Карпенко в ее черном зеве молча один за другим скрылись Князь, Серый и женщина.
Когда Карпенко закрыл дверцу на ключ, Захаров распорядился, чтоб один из милиционеров остался у дачи, пока не прибудет смена, а другой немедленно сообщил о случившемся начальнику своего отделения. После этого он сел с шофером в кабину, Карпенко и сибиряк стоя примостились на крыльях.
— Давай, Костя, побыстрей. С рукой у меня что-то неладно, — сказал Захаров шоферу, когда они выбрались на дорогу.
Шофер перевел рычаг на предельную скорость. Машина со свистом, раскалывая лучами фар черноту ночи, понеслась к Москве.
48
Урал... Горная тайга на фоне чистого, без единого облачка, неба казалась такой сочно-зеленой, что вряд ли найдутся краски, которыми можно передать световые контрасты этой дикой и могучей красоты.
У подножия одного из отрогов хребта раскинулся своими корпусами крупный завод. В садике перед началом дневной смены было людно. По старой привычке рабочие пришли за полчаса до гудка.
— Что, Илья Филиппыч, сегодня первый день? — спросил молодой рабочий у Барышева — потомственного уральского рабочего.
— Как видишь.
— Как провел отпуск?
— По-всякому. Отчасти хорошо, отчасти так себе.
— Как поживает Москва?
— Ничего, поживает красавица. Только вот шпана еще водится.
— Да что ты?
— Э, брат. Ты вот съезди — посмотришь. Не успеешь оглянуться, как к тебе подсядет хлюст, заговорит зубы, а другой из-под тебя мешок цоп — и ищи-свищи.
— Да ну?
— Вот тебе и ну! Ку-уда там, — махнул рукой Илья Филиппович. — Даже не почуешь. Видишь — не успел глазом моргнуть, как отрезали. Это я уже дома пришил, — показал он рубец на ремне полевой сумки.
— Ну, а ты что?
— Что я? За шиворот и в милицию.
— А потом?
— Известное дело, из милиции — в тюрьму! Не тронь чужое, не тобою положено, не на того нарвался.
— Вот это да!
— Это еще что! — разошелся Илья Филиппович, — Вот в вагоне ко мне один субчик сватался, вот это да! Я вроде бы притворился, что сплю, а сам себе в щелку одним глазом смотрю. Вижу, тихонько подкрадывается. Да не просто, а с бритовкой подкрадывается. Молодой такой, в твоих годах с виду. То-о-лько поднес он руку к моей сумке — я его цоп!
— Да ну?
— Вот тебе и ну. Ты попробуй съезди — без порток вернешься.
— Ну и что ты с ним, Илья Филиппыч?
— Что, что, известно что: за решетку, в первый вагон, рядом с паровозом. А вначале тоже за инженера себя выдавал. Да. Не скажи. Куда там!.. Мастера зубы заговаривать. Ох мастера! — Илья Филиппович достал табакерку и насыпал на ладонь нюхательного табаку, — А ты, Сашок, тоже хотел в Москву?
— Думал.
— Сам-то ты чей?