— Все здесь же, — развел руками толстый, заплывший жиром человек в ермолке на лысом затылке. Это был профессор права Львов.
— Ну как?
— Все так же, по-старому. Лекции, семинары, семинары, лекции... А сейчас вот только с государственных экзаменов.
— И не в духе? Не отпирайтесь. Вижу, что не в духе, — погрозил пальцем Вознесенский. — Уж вас-то я, слава богу, знаю. Рассказывайте, что стряслось.
— Мальчишка! Совсем мальчишка и смеет так дерзко заявлять мне, что в системе советского права уголовный и гражданский процессы не должны быть выделены в самостоятельные отрасли. Пытался, видите ли, доказать, что они, как составные, входят в отрасли уголовного и гражданского права. Нашел алогизм. И ведь кто? Молокосос!
— А, старина, — Вознесенский похлопал по плечу Львова, — заиграло ретивое. Молодежь лыжню просит, посторонись, говорит. Так, что ли?
— Почему я должен сторониться? Мой учебник выдержал четыре издания, по нему учатся студенты страны, а тут вдруг какой-то юнец посмел на государственных экзаменах — вы представляете, на государственных, — вступить со мной в спор!
— А вы? Вы, конечно, поставили ему двойку? Как говорится, зарезали парня?
— А разве вы, уважаемый Константин Александрович, не читаете газет? — Львов вкрадчиво прищурился и осмотрелся по сторонам, точно собираясь сообщить большую тайну.
— При чем тут газеты?
— Как при чем? Разве вы не знаете, что критика у нас в моде? Вы говорите — двойка. Напротив! Умиленная государственная комиссия восприняла его выходку весьма и весьма одобрительно. Этому выскочке устроили чуть ли не овацию! Ответ был признан блестящим. Как вам это нравится, Константин Александрович?
— От души поздравляю этого молодого человека. Молодец! Люблю такую молодежь. У нее нужно учиться хватке и прямоте. Если нам в их годы приходилось приплясывать перед авторитетами, то у них сейчас в этом нет нужды. Прощайте, Григорий Михайлович. Советую вам: продумайте хорошенько эту свежую мысль и, если она стоящая, подключитесь и помогите. Будете тормозить — вам придется посторониться.
Огорошенный профессор Львов смотрел вслед уходящему Вознесенскому:
— Ах, и ты, Брут! И тебя, футурист, алхимия хватила?!
3
Чувство простого товарищества к Ларисе у Алексея Северцева стало перерастать в нечто большее. На лекции он всегда знал, где и с кем она сидит, хотя избегал смотреть в ее сторону. Все было бы хорошо, если б не один злополучный случай, который поссорил их. Поссорились не на неделю, не на месяц, а на годы.
А началось все с пустяка. Алексей нечаянно наступил Ларисе на ногу. «Ох ты, черт возьми, не сердись, совсем не заметил», — сказал он и как ни в чем не бывало продолжал настраивать приемник. Лариса промолчала, но на второй день принесла ему стенограмму лекций «Правила хорошего тона». Лекции эти были прочитаны в Московском институте театрального искусства и в Институте международных отношений некоей бывшей княгиней Волконской. Алексей взял лекции и пообещал вернуть через два дня. Это было в праздничный вечер, на котором Лариса должна была выступать в студенческом клубе в концерте. В зале сидели известная всему миру Раймонда Дьен и ее французские друзья, борцы за мир, приехавшие погостить в Советский Союз. Никогда Лариса так не волновалась, как теперь. Ей очень хотелось, чтоб французским гостям понравился ее танец.
И вот наконец объявлен ее номер. Пианист взял первые аккорды, и Лариса, не чувствуя под собой пола, на одних пальчиках с легкостью пушинки выпорхнула на сцену.
В танец она вложила всю душу. И когда закончила и убежала за занавес, зал клокотал. Ее вызывали три раза: до тех пор, пока она не повторила конец танца.
Разрумянившаяся и счастливая, с букетом осенних цветов, положенных у рампы молодым французом в черном галстуке, Лариса прибежала в свою подшефную комнату студенческого общежития, чтобы переодеться, и увидела Алексея. Он лежал на койке. В комнате, кроме него, никого не было.
— Ты почему не на концерте? — Лариса только сейчас заметила, что он курил («Ах ты поросенок!») и лежал в ботинках («Дикарь! Завтра соберу собрание!»), положив ноги на стул. Рядом валялись лекции княгини Волконской. — Что за безобразие! Ведь это же издевка. Читать правила хорошего тона и вести себя таким образом. Как тебе не стыдно!
Алексей встал, затушил папиросу, поправил смятое одеяло и, собрав разбросанные лекции в одну стопу, подал их Ларисе:
— За то, что в ботинках прилег, и за то, что закурил в комнате, — виноват. А вот за лекции... за лекции о том, как нужно приплясывать, следует драть уши тому, кто их слушает, и сечь ремнем того, кто их усердно распространяет.