8
Громадные стрелки часов, вмурованных в расписную стену, показывали одиннадцать вечера.
Тосты, тонкий звон сдвинутых бокалов, пробочные выстрелы шампанского, приглушенная песня за дальним столиком, горячие споры, восторженные излияния чувств — все это, переплетаясь во что-то единое, сливалось в монотонное гудение, характерное для первоклассного столичного ресторана в вечерние часы. Это гудение напоминало гуд басовой струны гитары. Дернули струну и не остановили.
С подносами на вытянутых руках между столиками сновали официанты. В черных пиджаках и белых манишках с черными галстуками, они чем-то напоминали артистов оперетты.
В конце зала на невысокой эстраде под оркестр молодая стройная певица в длинном декольтированном платье пела веселую песенку:
...Когда сирень
И майский день
Друг друга, не стыдясь, целуют.
Пускай смешно.
Пускай грешно,
Но я тебя ревную...
Алексей был уже изрядно пьян. Пряди его потных волос падали на лоб, отчего он поминутно встряхивал головой:
— Друзья! Какие вы счастливые, что живете в Москве!
Он встал и, намереваясь продолжить излияние своих чувств, сделал широкий жест рукой. Подбежавший официант перебил его:
— Чего прикажете?
— Шампанского!.. — распорядился Алексей.
— Слушаюсь... — Официант шаркнул ногой и засеменил от столика.
— Смотри не разорись, Алеша, — посочувствовал Князь. — Я, как назло, с собой денег не захватил, а эта братва — сам видишь, студенты.
— Ерунда! Я плачу, — махнул рукой Северцев. — Этот вечер — мой первый вечер в Москве. На всю жизнь он останется в моей памяти. О нем я обязательно напишу стихи. Толик, вы любите стихи? Помните:
OМосква, Москва!... люблю тебя, как сын,
Как русский, — сильно, пламенно и нежно!
Люблю священный блеск твоих седин
И этот Кремль зубчатый, безмятежный.
Толик выпустил сизое кольцо дыма, болезненно поморщился и ничего не ответил. На душе у него было недоброе предчувствие. Неужели Князь хочет обидеть этого парня?
Чтобы заглушить в себе поднимающийся стыд, он решил напиться. А там, когда будет пьян, все встанет на свои места. Сгладятся шероховатости, потонут обиды, растает жалость. Останутся звуки джаза, огни люстр и легкое, приятное кружение в голове.
Толик, не глядя на Алексея, чувствовал, что тот смотрит на него и ждет ответа. Но что мог ответить ему он, москвич, которому прочли великолепные стихи о Москве? Толик налил из графина в фужер водки и выпил одним залпом. Это был уже второй фужер.
Князь посмотрел на Толика и покачал головой:
— Ого!.. Ты сегодня машешь лошадиными дозами! Как находишь Алешины стихи?
Толик по-прежнему молчал, вперив рассеянный взгляд в стол. Вмешался Серый. Жадно уплетая заливную осетрину с хреном, он исподлобья посматривал то на Князя, то на Северцева.
— Мировые стишки, аж за душу берут. Я тоже люблю Москву. Неужели сейчас сочинил?
Алексей сконфуженно улыбнулся и отбросил прядь волос, упавшую на потный лоб.
— Нет, они написаны давно, и не мной, а Лермонтовым. Я очень люблю Лермонтова.
— Да, Лермонтов — это сила! — в тон подхватил Князь. — Я тоже, когда был студентом, сочинял стихи. Да еще какие стихи!.. Эх, Алешенька, помню, читаю их студенткам — плачут... Подлец буду, плакали. Давай выпьем за поэтов. Хорошие они ребята.
Когда официант с выстрелом раскупорил бутылку шампанского и разлил вино по бокалам, Северцев снова встал.
Серый, не обращая ни на кого внимания, жалобно скулил пропитым голосом:
Ты уедешь к северным оленям,
В знойный Туркестан уеду я...
— Друзья! — Алексей перебил гнусавое причитание Серого. — А помните у Пушкина:
Меж сыром лимбургским живым
И ананасом золотым...
Какой блеск, какая музыка! Выпьем за то, что Пушкин родился на русской земле!
— Уважаю земляков, — поддакнул Серый и чокнулся со всеми.
Свой бокал Князь выпил последним и подозвал официанта:
— Отец, рассчитаемся.
— Четыреста семьдесят рублей семьдесят копеек, — сказал официант и положил на стол счет.
— А точнее? — Князь скривил пьяную улыбку с прищуром.
— Можете проверить. — Официант пожал плечами и начал скороговоркой перечислять вина, закуски, цены, но его остановил Алексей: