Значит, начинай всю операцию снова.
Муза предложила другой способ укладки, на ее взгляд, менее эффективный: зажать банку так, чтобы внутри у стенки оставался только большой палец, и, держа ее отверстием к себе, пригонять к этому пальцу тушки бочком, одну за другой, вкруговую.
Как ни удивительно, у меня дело пошло сноровистей.
— Это потому, что крупные дольки, — пояснила Муза, — с мелкими вы бы таким манером не управились. Укладывать крупную рыбу — одно удовольствие. Работа становится легкой, как субботний вечер во Владике. — Она сама порадовалась удачно найденному сравнению. — Но вообще-то, говоря между нами, работенка совершенно механическая, тупая. Какое уж тут, с позволения сказать, творчество! Но эта механическая работенка дает ту лишнюю копейку, за которую можно даже в четвертый раз сходить на «Девять дней одного года», посмотреть Смоктуновского. Получается что-то вроде духовной компенсации за чисто физические издержки.
— Вы любите Смоктуновского?
— Мало сказать — люблю. Обожаю! Один его монолог о дураках чего стоит в этом фильме…
Трудно было увязать все это вместе: сдобный носик, пахнущий ванилью, монолог о дураках, пластмассового ребеночка над приемником «Рекорд» и молниеносную укладку сайры в баночки. Я на этот раз не сделал никакого вывода, хотя в общем-то какая-то склонность к анализу и обобщениям у меня есть…
Возвратился к Соне. Соня по крайней мере проще, понятней, но и значительней, пожалуй. В Соне угадывалась цельность.
Кто-то мне сказал не без зависти — кажется, Диана, — что у Сони есть даже орден за работу на заводе «Эльфа» в Вильнюсе. Сама она никогда об этом не говорила, и, может, никакого ордена в действительности не было.
Сейчас я спросил:
— Вам давали красную косынку?
— Да. У нас почти всем девчонкам давали. Их часто вручают за показатели.
— А почему же никто не носит?
— Как-то непривычно. Да и выделяться не хочется.
— Считаете, что неудачное это начинание — вручать такие косынки?
— Не знаю. Может, и удачное. Только заметьте: у нас как-то не принято кичиться заслугами, тем более прошлыми. Вот и мы: смену носили — достаточно. А еще и неудобно: красный цвет.
— Но ведь красный цвет — это цвет нашего…
— Вот потому именно. Может, нет серьезного резона и туда его и сюда. По поводу и без повода…
Вышли с завода вместе.
От Сони после душа веяло почему-то холодом и чуточку все-таки попахивало рыбой.
Была темная, мглистая ночь. У пирса сонно покачивались сейнеры и тральщики, мелодично хлюпала в сваи вода.
— Позавтракаем вместе? — предложил я.
— Если не поленитесь зайти разбудить.
— Зачем будить? Я дождусь, когда вы встанете.
— О нет, я могу долго не встать. Я катастрофически не высыпаюсь. Но меня нужно будить всеми силами — только и всего… Потом я как огурчик.
Утром мы заспешили в столовую.
Мимо проехала машина, груженная картонными коробками с консервами. На выбоине кузов покачнуло, и две коробки грузно плюхнулись в пыль.
Соня сорвалась с места в карьер.
— Шофер! Остановись! — крикнула она. — Коробки упали!
Машина не затормозила, и Соня побежала вдогонку. Здесь, в поселке, ездили очень медленно из-за частых поворотов и ухабов.
За ней кинулся и я.
Между тем Соня ловко вспрыгнула на подножку.
— Коробки уронили, подберите! — сказала она, трудно дыша.
Водитель нехотя выглянул из кабины, обернулся.
— Всего две? Ну и пусть полежат, подберу, когда буду назад ехать.
Соня рассердилась.
— Вы дурочку не валяйте! Тут сколько машин — одни лепешки от банок останутся!
Водитель посмотрел на нее с досадой.
— А чего ты вообще-то на горло берешь? Что ты за начальница новая?
У меня что-то соскочило внутри, ну, вот как боек в сердце ударил. Я рванулся к подножке, но Соня заступила мне дорогу, очевидно не полагаясь на мою выдержку.
А машина потихоньку ползла.
— Я ради этих консервов на остров приехала по путевке райкома. Ты меня понял? Я эту сайру укладываю не для того, чтобы она потом в пыли валялась. Ты что-нибудь все-таки понял?