А нынче над островом проносятся тропические циклоны, опаивая его землю приворотень-зодой, дуют тугие приворотень-ветры, дуют-раздувают девушкам юбки (которые бочонками и колоколами), космато ерошат им волосы, которые с укладкой и стриженные прямо, без затей.
Возвращаясь из очередного маршрута, я прямо с рюкзаком и молотком в руке направился по обыкновению проведать девушек: как живут, чем собираются заняться вечером…
Шел я мимо речки, где веселый девчачий народ полоскал свое бельишко разного колера и фасона, и торопился пройти это опасное место, над которым с повизгом летала частушечка:
«Фольклор, фольклор, — облегченно вздохнул я, — сплошное на острове устное сочинительство. Ну, кажется, пронесло, не задели…»
Но обрадовался преждевременно, потому что сзади тотчас крикнули задорно:
— Дядя, куда торопишься?! Не боись! Нам не нужна твоя сберкнижка!
Поздно! Я был уже далеко, вне досягаемости злых язычков, и весело нашептывал: «Уберите этих девок… Уберите их, потому что они тоже стихия, способная клокотать огненным расплавом и рушить любые берега!»
В конечном счете здорово, что они такие. Что им не нужна ничья сберкнижка.
Шумят над островом тропические циклоны. Будто началась материковая весна, так тепло и так вольно дышится. Раздувает шалым приворотень-ветром юбки, которые бочонками и колоколами, треплет блузки, которые бесхитростны, как сорочки у бравых парней. Сквозь волосы, спелой травой оплетающие лица, липнущие к губам, разбойно взблескивают глаза, и губы дрожат, пухнут от сдерживаемого смеха: «Уберите эту речку…»
Я постучал в комнату номер восемнадцать: здесь жила еще недавно Жанна Вертипорох. За дверью сказали как будто «да». Я вошел.
На кровати лежал кто-то, с головой укрытый бордового цвета одеялом, и никого больше в комнате не было.
— Простите, я хотел узнать, что с Жанной…
— А вы, часом, не ветеринарный студент?
— Нет.
— Жанна уехала.
— Как уехала? Она же была больна. Ее еще в больницу увозили…
Голос, доносившийся из-под одеяла обесцвеченно-монотонно, все же показался мне знакомым.
— Ей Соня Нелюбина дала денег, потому что у той ни гроша, а еще немного местком выделил… Не знаю, за какие трудовые натуги.
— Соня дала денег?
— Дала, а что?..
— Не похоже на Соню, чтобы такая благотворительность…
— Бросьте вы! Какая уж она ни есть, Жанна, но не пропадать же ей на корню, у всех на глазах. Не хочешь работать — катись, мы тебе даже денег дадим на проезд и харчишки. Может, на материке придешь в чувство, там для этого более подходящие условия. Я ей тоже немного дала. Много — такой пожалела, а немножко — пусть пользуется.
Выслушав это, я сказал:
— Откройтесь же вы наконец!
Одеяло шевельнулось, выпростались русые волосы и красный, как бы обожженный солнцем лоб, . почти неразличимыми щелочками сверкнули и потухли глаза.
— Здрасьте, Павел. И не смотрите на меня, пожалуйста. Я то, что раньше называлось Дианой Стрелец.
— Ба, ба, ба! Здорово, Дина! Как вы здесь очутились, вы ведь жили в другой комнате?
— Сменила прописку. Лидка попросила — вот которая в вечернюю школу ходит, чтобы я ей с математикой помогла.
— Да, но что же это с вами приключилось?
— Я ходила на сопку четыреста двенадцать. Жила с девчонками, еще в той комнате — они какие-то унылые девчонки! Их ничто не интересует. Сидят себе на кроватях, а то ходят на осточертевшие эти танцы, возвращаются в пылюке и жалуются, что скучно, что скорее бы домой… А какой чудесный остров! Они его не знают… Ну, я и пошла сама.