Когда я покупал в магазине шоколад, вдруг застрекотала цикада. Я оглянулся, но девушки в красном свитере не было. Цикада стрекотала где-то между банок с компотом из мирабели и корюшкой в масле.
«Уже рефлекс, — подивился я. — А жаль, что нет той девушки. Чего-то не хватает без нее. Чего-то постоянно ждешь, какого-то события».
Темнело, и, никуда более не заходя, я пошел с девушками в общежитие.
Соня выглядела в своей рубашонке из японского тетрона очень свежо и нарядно. Она никогда не носила ни клипсов, ни сережек, а тут вдруг в мочках ушей у нее я увидел маленькую такую как бы ягоду-брусничку, нанизанную на длинные проволочки. И так Соня нынче была хороша, и так была к лицу ей эта алая брусничка, эта белая рубашонка, что у меня сердце захолонуло от нежности и как бы даже приостановилось.
Похоже, что Соня тоже мне обрадовалась.
— Я думала, что увижу вас в эти дни и приглашу. Но хорошо, что вы встретились с девчонками. А то бы я пошла в гостиницу. Что ж, теперь можно и за стол. Извините, но вина нет.
Зато все остальное, что обычно покупалось под вино в качестве закуски, на столе было, включая прославленную баранью колбасу, знаменитую тем, что ее запасы не иссякали на острове в продолжение всего лета. С болгарскими томатами и баклажанной икрой она была весьма недурна.
— Эх, девчонки, скоро будем во Владике, — завела свою песню Муза. — Разве такой стол мы там сообразим!
— Соответственно — на стипендию, — съязвила Вика. — Вот я, рабочий человек, я закачу…
— Почему на стипендию? — возразила Муза.— Втравим мамку в это полезное начинание. Мама моя в буфете работает, она все достанет.
— Что касается меня, то мне и здесь хорошо, — тихо сказала Соня, разглаживая встопорщенные складки ситцевой юбки.
— Куда уж хорошо, — засмеялась Муза, сморщив сдобный носик. — Только дома пониже да асфальт пожиже.
Я и сам не сообразил, почему вдруг очутился между Музой и Сидоркиной. Вовремя не сориентировался, что ли…
Выпили за здоровье именинницы «Сахалинского освежающего» — было известно, что этот напиток, приготовляемый на Сахалине из ягод лимонника китайского, имеет тонизирующие свойства.
Муза без умолку что-то щебетала и постепенно овладела моим вниманием. Она рассказывала о своем доме, о том, как жили они когда-то в Харбине, и как из семьи ушел отец, теперь уже подполковник, и как был у нее отчим, шофер, он избивал мамку и тоже наконец-то ушел, да и лучше, что ушел, чем такая жизнь… А Муза училась себе, была такая рослая, завлекательная; непонятно, как вышло, что «втянули меня в преступный мир», вот откуда все эти «корочки» и «клифты», до сих пор на языке тарабарщина разная воровская, но не успело засосать ее это болото, сумела выкарабкаться, мать очень переживала, даже в больницу слегла из-за нее — в общем вовремя помогли ей, поддержали, выручили из беды… Решила поступить в техникум — в вуз трудно, а в техникум легче со средним образованием, сразу на третий курс. А мать была против, говорит — и зачем тебе эта «гидромуть» нужна, иди, мол, по торговой части, вот как я, мол, тут хоть с голоду не помрешь. А Музе нравилась именно «гидромуть», иначе поискала бы другой техникум. Кроме того, она знала, что если пойдет по торговой части, то с голоду действительно не пропадет, а душой завянет, обрюзгнет, что ли…
Откровенно говоря, в жизни мало случалось хорошего. Даже влюбиться по-настоящему не влюбилась, а ведь не страхолюдина какая-то, могла бы голову хоть кому закружить.
Настя слушала в пол-уха эти речи Музы и, морщась, прихлебывала «Сахалинский освежающий». По-видимому, ее он недостаточно тонизировал. Наконец не утерпела, выволокла из-под кровати хозяйственную сумку.
— Что ваш квас? Вот вам косорыловка! — хмуро возвестила она, стукнув донцем бутылки по столу. — Хоть чудок градусов, вроде пива…
То был медок, сваренный здесь же, в поселке,— изредка им приторговывали в столовых. Муза, смеясь, чуть со стула не слетела.
— Ой, держите меня! Косорыловка! — и вытерла платочком слезы. — Первобытный юмор…
Воспользовавшись общим оживлением, я пересел к Соне, налил ей в рюмку шикотанского зелья.
— Нет, нет, Павел, я пить не буду, — замахала Соня руками.
— Ну хорошо. Я и не настаиваю. Я тоже не буду пить.
Мы помолчали, сразу оробев. Потом я сказал:
— Соня…