Сесиль пошла за альбомом.
Затем, словно не доверяя себе, она решила запечатлеть свою скорбь и сделала рисунки кровати, камина и основной мебели в комнате умершей.
Потом нарисовала и саму комнату.
Прошло немало времени, и она попросила у маркизы разрешения пойти проститься с могилой матери.
То было, как мы уже говорили, одно из протестантских кладбищ — без креста и могил, обычное поле, обнесенное оградой общее пристанище, где прах обращался в прах, и ни единая надпись, свидетельствуя о благочестии живых, не указывала на личность усопшего. Таков уж протестантский культ: продуманная система, алгебраическая теория, попытавшаяся все свести к математическому доказательству, и первое, что ей удалось сделать, — это уничтожить основу всякой поэтической религии — веру.
Одна лишь могила матери Сесиль отличалась от всех остальных — поросших местами травой холмиков — черным крестом, на котором белыми буквами значилось имя баронессы.
Эта могила с крестом находилась в углу кладбища, под красивыми, всегда в зеленом уборе деревьями, и выглядела живописно, как ни одна другая часть этого невеселого, скорбного поля.
Сесиль преклонила колена перед свежевзрыхленной землей и нежно поцеловала ее. Дочь, слишком бедная, чтобы поставить матери памятник, мысленно уже перенесла из сада на эту могилу самые прекрасные розы и лилии: будущей весной она собиралась прийти сюда, чтобы, вдохнув аромат цветов, соприкоснуться с душой матери. Это было еще одно утешение, от которого ей предстояло отказаться. Сад, комната, могила — всему приходилось говорить прощай.
Сесиль занялась рисунком могилы матери.
И теперь, неведомо как и почему, призрак Анри, который в течение минувших дней смутно маячил где-то в глубинах памяти, принимал более отчетливые очертания, становился, так сказать, более живым. Ей казалось, что вытесненный на какое-то время из ее жизни тягостными событиями, Анри возвращался, став более близким и необходимым, чем раньше; мысль девушки напоминала вздыбившееся от налетевшей грозы озеро: волнение еще не улеглось, но по мере удаления грозы она обретала былую ясность, снова устремляясь к предметам, интересовавшим ее прежде.
Работа над рисунком продвигалась, и Сесиль все больше утверждалась в мысли, что Анри живет не только в ее воспоминаниях, но находится где-то рядом с ней.
И тут у нее за спиной послышался легкий шум. Обернувшись, она увидела Анри.
Анри так осязаемо присутствовал в ее мыслях, что, заметив его, она ничуть не удивилась.
Разве не случалось такого с вами, со мной, да и с любым, когда магнетическим чутьем ощущаешь, видишь будто душевным взором, что к тебе приближается любимый человек, и, даже не поворачиваясь в его сторону, просто угадывая, что он должен быть здесь, протягиваешь ему руку?
Не решившись приехать вместе с тетушкой тремя днями раньше, Анри приехал один, но не для того, чтобы явиться к маркизе, это не входило в его намерения: он хотел посетить то место, куда, как он понимал, много раз приходила Сесиль.
Случаю было угодно, чтобы он встретил там девушку.
Почему мысль о таком столь благочестивом паломничестве не пришла в голову Эдуарду?
Сесиль, обычно едва осмеливавшаяся взглянуть на Анри, протянула ему руку как брату.
Взяв руку Сесиль, Анри сжал ее со словами:
— О! Я столько плакал о вас, не имея возможности плакать вместе с вами!
— Господин Анри, — сказала Сесиль, — я очень рада вас видеть.
Анри поклонился.
— Да, — продолжала Сесиль, — я думала о вас и хочу попросить об огромной услуге.
— Ах, Боже мой! — воскликнул Анри. — Чем я могу быть вам полезен, мадемуазель? Располагайте мной, умоляю вас.
— Господин Анри, мы уезжаем, покидаем Англию, быть может, надолго, а быть может, навсегда.
Голос Сесиль дрогнул, крупные слезы покатились по щекам, но, сделав над собой усилие, она продолжала:
— Господин Анри, я поручаю вам могилу моей матери.
— Мадемуазель, — молвил Анри, — Бог свидетель — эта могила дорога мне так же, как и вам, но я тоже покидаю Англию, быть может, надолго, а быть может, навсегда.
— Вы тоже?
— Да, мадемуазель.
— И куда же вы едете?
— Я еду… Я еду во Францию, — краснея, отвечал Анри.
— Во Францию! — прошептала Сесиль, глядя на молодого человека; затем, чувствуя, что она тоже краснеет, уронила голову на руку, снова прошептав:
— Во Францию!
Слово это изменило судьбу Сесиль, осветило все ее будущее.