Прибежав к маркизе, она со всеми возможными предосторожностями поделилась с ней своими опасениями.
— Ну и что? — возразила маркиза. — Ведь пройдет три или четыре месяца, пока мы истратим эти полторы тысячи франков, неужели Анри к тому времени не вернется?
Сесиль открыла было рот, собираясь сказать:
«А если он не вернется?»
Однако слова замерли у нее на губах; она подумала, что не следует сомневаться в милосердии Господа; ей казалось, что, сомневаясь, она заслужит наказание. Немного успокоенная уверенностью бабушки, Сесиль вернулась к себе в комнату.
И в самом деле, почему вдруг Анри не вернется? Прошло не так уж много времени, чтобы впадать в отчаяние. Анри задерживается на несколько недель, вот и все. Вполне могло произойти то, чего он опасался: «Аннабель» не вышла в море в назначенный день, и Анри теперь в пути, Анри, возможно, подплывает к берегам Англии, а может быть, уже на подступах к Франции. Анри приедет раньше, чем предпринятая ею новая работа будет закончена; и Сесиль, ненадолго воспрянув духом и радуя себя призрачной надеждой, вновь принялась за платье. Из-под ее иглы выходила вышивка, будто созданная руками феи.
Так прошло три месяца. Все букеты были закончены; платье казалось поистине чудом. Те, кто видел его, говорили, что оно слишком прекрасно для женщины и достойно стать даром для Богоматери Льесской, Лоретской или Мон-Кармельской.
Сесиль начала вышивать россыпь цветов между большими букетами.
Однажды утром мадемуазель Аспасия вошла в комнату девушки, чего с ней никогда не случалось.
— В чем дело, Аспасия? — воскликнула Сесиль. — Что-нибудь случилось с бабушкой?
— Слава Богу, нет, мадемуазель; только в секретере не осталось денег и я пришла спросить у мадемуазель, где их следует взять?
На лбу Сесиль выступил холодный пот. Настал момент, которого она страшилась.
— Хорошо, — сказала она, — пойду поговорю об этом с госпожой маркизой.
Сесиль вошла в комнату бабушки.
— Ну вот, бабушка, — сказала она, — случилось то, что я предвидела.
— Что же именно, моя милая? — спросила маркиза.
— У нас кончились деньги, а Анри еще не вернулся.
— О! Он вернется, дитя мое, он вернется.
— А пока, бабушка, что нам делать?
Маркиза поднесла руку к глазам. На мизинце она носила овальный медальон, обрамленный бриллиантами.
— Увы! — сказала она со вздохом. — Мне так горько расставаться с этим кольцом, но что поделаешь, раз надо…
— Бабушка, — возразила Сесиль, — вы расстанетесь только с бриллиантами, которые можно заменить золотым ободком, кольцо же останется у вас.
Маркиза вздохнула второй раз, а это свидетельствовало о том, что бриллиантами она дорожила, по меньшей мере, так же, как медальоном, и отдала кольцо Сесиль.
Девушка никому не могла поручить продать драгоценность, полученную от маркизы. Это означало бы выдать доверенному лицу надвигающуюся нищету, и меньше чем кого бы то ни было, ей хотелось посвящать в этот секрет Аспасию.
Поэтому Сесиль сама отправилась к ювелиру и принесла восемьсот франков — во столько торговец оценил обрамление. Вместе с тем ему было поручено заменить бриллиантовый ободок на золотой.
С этого дня Сесиль поняла: наряду с несчастьем, связанным с отсутствием Анри, ее подстерегает еще одно несчастье; против первого она была бессильна, зато хотела оградить себя от второго. На третий день, отправившись за кольцом маркизы, девушка взяла с собой рисунки с узорами для вышивки, и так как ювелир произвел на нее впечатление честного человека, внушив тем самым доверие, Сесиль показала ему свои наброски, спросив, не знает ли он какого-нибудь художника по вышивке, у которого она могла бы найти применение своему таланту. Ювелир позвал жену, та, посмотрев рисунки, обещала поговорить с одним торговцем. Через три дня у Сесиль появилось средство спасения: она могла зарабатывать от шести до восьми франков в день.
Немного успокоившись, бедная девушка полностью отдалась мыслям об Анри. Дни шли за днями, торопя друг друга, а известий все не было; Анри опаздывал почти на четыре месяца. Сесиль перестала улыбаться, Сесиль больше не плакала, Сесиль становилась все более замкнутой, казалась даже безучастной; вся боль сосредоточилась у нее внутри, скапливаясь на сердце. Порой она все еще вздрагивала, если звонили в то время, когда раньше приходил почтальон, но по звонку она уже знала, что это не он, и снова падала в кресло, едва успев приподняться. Постоянным ее занятием — занятием, ставшим почти машинальным, — было вышивание: вся ткань платья сплошь теперь покрылась вышивкой. Каждый день Сесиль заполняла какой-нибудь новый промежуток, каждый день под волшебной иглой рождался новый цветок; так минули еще три месяца, и ни единой весточки, которая вернула бы бедной девочке радость или повергла бы ее в слезы.