За эти три месяца деньги, полученные от продажи кольца маркизы, были истрачены, но благодаря источнику заработка, найденному Сесиль, никто этого не заметил. Каждую неделю девушка относила свои рисунки торговцу, и каждую неделю тот вручал ей от сорока до пятидесяти франков. В худшем случае маленькое семейство могло обойтись и этой суммой, и так как новая работа Сесиль оставляла немного времени для вышивки — два-три часа в день, она продолжала трудиться над платьем: пока она работает над ним, казалось, что-то связывает ее с прошлым и надежду вновь увидеть Анри нельзя считать потерянной.
И вот, наконец, настал час, когда ничего уже невозможно было прибавить, малейшие промежутки оказались заполненными: свадебное платье Сесиль было готово.
Как-то утром она держала его на коленях, печально качая головой и напрасно пытаясь отыскать место, куда бы можно было поместить хоть крохотный цветочек или тоненький завиток, когда вдруг раздался звонок. Сесиль подскочила на стуле, она узнала звонок почтальона.
Она подбежала к двери, и точно, это был почтальон. В руках он держал письмо, но письмо было не от Анри: на большом квадратном конверте стояла министерская печать. Сесиль с трепетом взяла письмо.
— Что это? — спросила она едва слышно.
— Не знаю, мадемуазель, — отвечал почтальон, — знаю только, что вчера нас собрали по поручению префекта полиции, чтобы спросить, известна ли нам Сесиль де Марсийи. Я ответил, что приносил, но довольно давно, несколько писем особе с таким именем, проживающей в доме номер пять по улице Кок-Сент-Оноре. Мое заявление приняли к сведению, и сегодня утром начальник вручил мне это письмо, с тем чтобы я отнес его вам; оно поступило из министерства морского флота.
— Ах, Боже мой, Боже мой! — прошептала Сесиль. — Что это значит?
— Желаю, чтобы новость была хорошая, мадемуазель, — сказал почтальон, собираясь уходить.
— Увы! — возразила Сесиль, покачав головой. — Хорошую весть можно ждать лишь от одного человека, но это не его почерк.
Почтальон открыл дверь, чтобы уйти.
— Подождите, я сейчас заплачу, — сказала Сесиль.
— Спасибо, мадемуазель, — ответил почтальон, — но это письмо с оплаченной доставкой.
И он ушел, а Сесиль вернулась к себе в комнату.
Она держала письмо в руках, не решаясь его открыть.
Наконец, сорвав печать, девушка прочитала следующее:
«На борту торгового брига „Аннабель“ под командованием капитана Джона Дикинса.
Сего дня, 28 марта 1805 года, в три часа пополудни, находясь в районе Азорских островов на 32° широты и 42° долготы, мы, Эдвард Томсон, старший помощник капитана брига „Аннабель“, стоявший на вахте на борту вышеупомянутого судна, получили сообщение от рулевого Сэмюеля о том, что виконт Шарль Анри де Сеннон, внесенный в список пассажиров под № 9, только что скончался; мы в сопровождении вышепоименованного рулевого и г-на Уильяма Смита, студента-медика, направились в каюту № 5, где обнаружили труп, признанный нами покойным виконтом Анри де Сенноном.
Свидетель Сэмюель заявил, что без пяти минут три виконт Шарль Анри де Сеннон умер у него на руках; чтобы окончательно удостовериться в прекращении жизни, он поднес к его губам зеркало, но, увидев, что зеркало остается чистым и, следовательно, дыхания больше нет, он, не сомневаясь более в наступлении смерти, пришел сообщить нам о данном происшествии.
Осмотрев труп, г-н Уильям Смит, студент-медик, пассажир на борту, оказывавший помощь больному, сказал:
„По чести и совести заявляем, что виконт Шарль Анри де Сеннон скончался от желтой лихорадки, которой наверняка заразился на Гваделупе; три дня назад появились первые симптомы, болезнь развивалась так быстро и неумолимо, что, несмотря на оказанную медицинскую помощь, он умер сегодня без пяти минут три“.
В удостоверение чего мы составили данный протокол, который после оглашения был подписан нами, медиком, оказывавшим помощь покойному, и вышеупомянутым свидетелем.