- Я не знаю о чем ты и никуда не пойду! - его рассерженный писк заставляет меня улыбаться.
Вася гипнотизирует меня своими глазищами, верхняя губа вздрагивает. Он сжимает здоровую руку в кулак и вытягивает шею, как будто перед нападением. Слишком резко и необдуманно. Сухие губы задевают щетину на подбородке. И Вася резко замирает. Ошарашено распахивает и без того не маленькие глаза и вжимает голову в страхе.
Серьезно? Подобное пугает его больше, чем мой вчерашний финт с ножом? Не могу удержаться от того, что бы ни подразнить его еще больше: опускаю взгляд на сжатые губы и облизываюсь. Вася шумно тянет носом воздух.
Я улыбаюсь, а его рука бессильно опускается.
- Вернись в комнату, - добиваю пацана своей невинной просьбой и с нескрываемым удовольствием наблюдаю, как он послушно тащится в спальню, склонив голову. Садится на разобранную кровать, на самый ее край, не решаясь поднять на меня глаза.
В прорехе растянутого ворота торчат ключицы. Из-под огромного свитера, полинявшего и закатанного, видны тонкие ноги, обтянутые узкими штанами. С виду такой хрупкий, если бы не раскрывал своего рта. Вася дрожит, стискивает побелевшими пальцами край свитера. Почему вдруг такой послушный?
От вероятного ответа и собственных действий начинает тошнить, но я затыкаю совести глотку, тычусь носом в Васькину шею, туда, где еще остался слабый запах ее духов. Голова очищается от ненужных мыслей и чувств. Жалости и состраданию не остается места. Когда снова смотрю на пацана, он выглядит так, как будто собирается отойти к праотцам. Он не просто дрожит, его колотит, словно в припадке.
Я показываю фотографию, тщедушное тело чуть замедляется, но все еще вибрирует. Вася отводит взгляд в сторону.
- Где она?
Того, что он заупрямиться, я боюсь меньше, чем собственной реакции, что могу навредить.
- Я её не знаю, - шепчет, следя за мной из-под лохматой челки.
Откровенная ложь встряхивает во мне тяжелую гниль, как осадок в бутылке с просроченным пойлом. Я весь напитываюсь ей, подаюсь вперёд и сжимаю тонкие плечи в стальных объятиях.
- На тебе её куртка, ты весь провонял её духами. Скажешь ещё хоть одно лживое слово, и я разобью твой поганый рот!
Вася поджимает губы. Коричневые брызги на лице алеют. Я хватаю его подбородок, заставляя смотреть на себя.
- Я, блядь, буду жить здесь, с тобой, пока ты мне все не расскажешь. Буду ходить по пятам, ты ни посрать, ни помыться без моей компании не сможешь. Ты меня, ублюдок мелкий, полюбишь как родного! Или все мне расскажешь, и тогда я от тебя отстану!
Толкаю невесомое тело в ворох одеяла, ловлю вспышку страха в раскрытых глазах. Меня трясёт, и я ухожу на кухню, чтобы прийти в себя; оставляю его на кровати, побледневшего, с закусанной губой. Хочу опрокинуть водки и прогнать через себя кубометры горького табачного дыма. Я сглатываю вязкую слюну и прижимаюсь к окну, жадно подобно лошади, тяну горький воздух. Я хочу курить, я хочу свернуть парню шею. Но я просто закрываю глаза и дышу, представляя её лицо.
- Идём, - я дергаюсь от неожиданно близкого голоса.
Вася стоит за моей спиной. Я вижу его взъерошенную голову в отражении окна, я вижу, как он двумя пальцами тянет меня за рукав.
- Надумал? Молодец, - я выдавливаю из себя улыбку, в груди сердце бьётся оглушительного и часто. Задыхаюсь от этой скорости.
Вася смотрит, не отрываясь, изучает меня так же, как и я его сквозь грязные разводы на стекле.
- Когда мы приедем, - говорит он, поддавшись вперёд, так, что горячее дыхание жжёт кожу за ухом, - ты заберешь её навсегда. Заберешь и не отпустишь!
Я резко разворачиваюсь и хриплю сквозь кипящее в груди волнение:
- Будь уверен, больше никогда.
Он медленно кивает и уходит из кухни.
Глава 7. Не играй со спичками!
Мы идём на станцию и ждём электричку. Мелкий дождь неустанно расстреливает асфальт и сутулые фигуры пассажиров. Электричка останавливается и раздвигает двери, и толпа вливается в вагон. Затхлый пыльный воздух в вагоне смешивается с зимней сыростью.