Вспоминаю, когда впервые сам поцеловал Настю: как от волнения вспотели подмышки и спина, как меня трясло. Настя не ответила, но и не оттолкнула. Улыбнулась натянуто и прикоснулась пальцами к влажным губам. Стерла с них мой след.
Она никогда не говорила о той моей выходке, но иногда поднимала на меня задумчивый взгляд и застывала так на несколько минут. И я был рад даже этому, лелеял время, когда в ее мыслях был только я.
Всего на мгновенье представляю, что ее, как и меня поймали лешии. Что она ждет, привязанная к трубам, когда настанет ее очередь быть зарезанной и разделанной на куски. Один миг, за который ужас скручивает меня напополам. Желудок стягивает спазмом, но блевать нечем.
- Ты должен выбраться, - горло царапает, я сплевываю остатки рвоты и рычу от злости: - Вставай!
Изгибаюсь, наваливаюсь на стену и поднимаюсь на стянутые веревками ноги. Напрягаю руки в попытке ослабить путы, результат несколько миллиметров, не более. Мокрый от натуги, дрожащий, но я уже ощущаю себя победителем. Ровно до той секунды, когда в комнате загорается свет.
Детеныш лешего смотрит на меня лупатыми глазами. Ему от силы лет девять, ростом мне до живота. Из-под мышки торчит плюшевый зверь. Детеныш улыбается мне. Во рту пока еще обычные зубы, только клыки чуть острее, чем у человеческих пацанов. Если бы не широкий и крутой лоб, то его вполне можно принять за мальчишку.
- Ты один? – осторожно спрашиваю, паникуя от того, что совершенно не умею ладить с детьми. А это, черт возьми, еще и леший.
Детеныш склоняет голову на бок и перестает улыбаться. Не отвечает, а я сползаю по стене обратно на пол, что бы стать ниже, чтобы выглядеть безопасным. Хотя, кого я дурю? В этой комнате даже этот детеныш опаснее меня, которого прям сейчас можно подавать к столу. Не смогу даже подтереться, когда навалю в штаны от страха.
- Подойди, - зову пацана. – Это у тебя кто?
Детеныш не двигается с места. И я облизываю пересохшие губы, приглядываюсь к игрушке. Детеныш ведь ее любит.
- Это обезьяна? – угадываю, пацан слегка дергает подбородком и глубже пропихивает игрушку, оставив на виду только изогнутый хвост и окружность красной задницы. – У меня тоже есть, только живая. Правда, кажется, у бедняги лишай и приступы бешенства. А еще она очень-очень непослушная. Ты когда-нибудь видел живую обезьяну?
Он бросает на меня один короткий взгляд и почти неуловимо качает головой.
- Я бы мог тебя с ней познакомить. Ее зовут Вася, - от напряжения голос сипнет. - Бестолковая, но добрая, если постарается. Думаю, ей бы понравилась твоя обезьянка.
- Вася – мальчуковое имя, - возражает детеныш, в отличие от родителя его речь четкая и очень даже понятная.
- Да, мальчуковое, - соглашаюсь. – Он и есть мальчик, только такой трусливый. Совсем как девчонка. Я мог бы привести Ваську, и вы бы поиграли.
Детеныш поджимает губы и трет кончик нос, всерьез обдумывая мое предложение.
- Что такое лишай? Он заразит Маню этим лишаем?
Улыбка не получается, уродливо изгибает губы, и я поспешно склоняю голову, что бы не напугать детеныша.
- Лишай – это когда твоя стрижка похожа на метлу, но это совсем не заразно. Маня, ты и Васька отлично поиграете. Но обезьяна не сможет сама меня найти – за ней нужно сходить…
- Тебе нельзя выходить, - пацан начинает опасливо пятиться, - и говорить с тобой нельзя. Ты злой и обидишь меня. Я это знаю.
От бешенства прикусываю язык. Эта маленькая сука по утрам жрет паштет из человечины, и рассказывает мне, какой я опасный. Я проглатываю колючий ком ярости, и снова поднимаю взгляд на детеныша.
- Разве плохие люди заботятся о вредных обезьянках? Кормят их? Играют? – пацан упрямо молчит. – Как знаешь… Вот только она там совсем одна. Голодная и напуганная. И заболеет, потому что ты мне не веришь. Забудь, я не приведу ее сюда. Ты и играть, наверное, не умеешь.
Задерживаю дыхание, боясь спугнуть раздумья детеныша. Он с серьезной миной вытирает нос рукавом пижамы и надувает щеки.
- Я умею! – огрызается, и между губами мелькают острие клыков.
Детеныш подходит ближе и садится передо мной на корточки.