Глава 12. Шей! Шей! Шей!
Лешии. Я не помню, кода они появились в нашем городе. Они пришли из других, брошенных из-за высокой радиации, городов и поселков. Не все скопом, а потихоньку и незаметно. Так что, когда их стало слишком много, запретить им было уже не возможно. Поначалу им давали статус инвалидов и беженцев. Им назначалось пособие, и предоставлялось жильё.
Люди стали пропадать не сразу, и не сразу поняли почему. Только, когда некоторым удалось бежать, по городам поползли слухи. Тогда такие города закрыли, но статус у леших остался прежним. Их не трогали, а тех, кто пропал, не искали.
Дромомания - самая популярная сейчас болезнь. Каждый третий житель города сбегает из дома. Каждый третий житель исчез, растворился в камне.
Не понимаю, что меня разбудило: то ли во сне кто-то плакал, то ли я действительно сквозь сон слышал чей-то рев. Подскакиваю на ноги и осматриваюсь. Голова еще тяжелая, в тумане сна. В комнате никого нет, но стоны доносятся сквозь картонные стены. Часы показывают двадцать минут четвертого. Мертвое время, безмерно тихое.
Я выхожу на поиски Васи. Прохожу одну комнату справа и две слева и поворачиваю к общей кухне.
За треснутым стеклом кухонной двери - мальчик. Мелкий и тощий. Он сидит на коленях у Васи. Его рука то приближается к мальчишеской шее, то отдаляется. Полные губы двигаются, стонут рваную песню. Я толкаю дверь и захожу внутрь.
Воздух провонял жареной рыбой. Вася смолкает, а рука останавливается. Между тремя пальцами зажата толстая игла. От плоского ушка к тонкой шее ребёнка тянется нить. Кожа изрезана аккуратными стежками.
Мальчик поёт, продолжая песню, начатую Васей. Поет, как будто не его шею терзают.
Вася растерянно опускает руку, осторожно, стараясь не дергать нитку.
- Почему ты встал?- спрашивает он. - Ещё рано.
Мальчик смолкает, тоже смотрит на меня, с любопытством и удивлением, как будто и его мучает вопрос, почему же я встал.
- Услышал плач, - какого-то черта объясняю я, окунаясь в общий, судя по всему, психоз, - меня разбудил плач… Что ты делаешь?
- Лешка совсем потрёпанный, и если я его не починю, он умрёт окончательно, - Вася несет какую-то муть про душу, которая болтается у самых ног, про то, что пацан сам ее – Васю - нашел. Что Лешку убили, что если бы он умер сам от болезни или нелепой случайности, то Вася никак не смог бы пришить его душу к телу.
Я в два шага приближаюсь к ним. Вася под моим взглядом сжимается, бледнеет и перестает бредить. Пацан замолкает, подавившись всхлипом.
- Отрежь нитку и иди в комнату. Оба идите, - тихо говорю.
Мой шепот перекрывает мне глотку. Пацан испуганно прижимается к Васькиной груди. Пальцы белеют от напряжения, но Вася не выпускает из руки иглу.
- Мне нужно закончить.
- Я переломаю тебе пальцы, если ты сделаешь хоть один прокол!
Вася вздрагивает и смотрит на свои руки.
- Но Лешка, с недошитой душой, развалится, или сойдёт с ума. Его это доканает...
- Поалс! - пищит пацан, его речь невнятна, от страха он начинает лепетать и заикаться. - Шей! Шшшей!
Я хватаюсь за голову, с трудом оставаясь на месте. Вырвать пацана, выдрать чертову нить! Но так боюсь сделать хуже, навредить, что топчусь перед перепуганным пацаном и Васей и продолжаю слушать нереальный бред.
- Он будет кричать и разбудит всю коммуналку, - Вася хнычет, смотрит на меня прозрачными глазищами. - Совсем немного осталось.
- Ты больной?!
Меня трясет, кишки скручивает от ужаса, а пацан все не умолкает:
- Шей! Шшшей! Шшшей!!!
Не веря своим ушам, смотрю на пацана, протягиваю к нему руки и тут же роняю их. А Вася протыкает иглой тонкую детскую кожу, с едва ощутимым хрустом остриё иглы разрывает препятствие.
Я дергаюсь, но ничего не делаю из того, чем угрожал. Ошалело пялюсь на нить, которую Вася протягивает через незаметную дыру на коже.