- Ты! – беспомощно рычу.
Вася не останавливается. Понимает, что я не буду мешать. Что трушу, что оглох от Лешкиных «шей!». Вася шьет быстро. Резко. Четыре крупных - крупнее, чем прежние - стежка и узел.
Откусывает нить и наматывает свободный её конец вокруг иглы. Прячет иглу в коротком ежике волос. И только тогда поднимает взгляд на меня.
Как в тумане. Как в чертовом алкогольном бреду, когда не отличить галлюцинации от реальности. Я прокручиваю в голове все, что видел, но яснее не становится. Не становится более правдоподобным. Не перестает быть бредом.
- В комнату! – с трудом проталкиваю слова сквозь зубы и ухожу прочь с кухни.
Пацан заходит в комнату первым. Вася обосравшимся щенком топчется сзади, мягко прикрывает за собой дверь. Пацан перехватывает Васькину ладонь и тянет за собой, на середину комнаты. Смелый какой.
Я тру лицо, веду от висков к затылку, вдыхая сухой какой-то старческий запах комнаты. Огромные Васькины глазища прожигают во мне дыру. Взгляд его до того невинный делает эту дыру необъятной. Да он охренел в конец! Наворотил дерьма и пытается слиться, прикинуться запуганной зайкой?!
Глаза заволакивает красным. Тяну воздух жадно, медленно. Не срываться… распросить. Как мантру повторяю: у Васьки рука еще болит… из-за меня. Вася просто пацан. Бродяжка дикая – выживает как умеет…
А тут всего-то кружок рукоделия на кухне устроил. Живого человека, правда, дырявил, но он вроде не жаловался. И оба на меня смотрят с искренним недоумением – чего это я взбесился, что нависаю, скрипя зубами.
И если, Вася, вот честно, сегодня меня уже ничем не удивит, то пацан вызывает неподдельное беспокойство. Откуда он ночью взялся? И насколько плохо у него с головой? Сейчас совсем-совсем не время, что бы еще и с этой мелочью возится. Нет у меня этого времени.
- Иди сюда, - зову пацана.
Слушается, плетется немного неловко, прихрамывая. Останавливается передо мной. И тут меня торкает… Детеныш. Сука, это детеныш! Широкий лоб, покатый, острые клыки мелькают во рту, когда пацан открывает рот и пищит, пока я осматриваю его шею, воспаленную кожу, стянутую серой ниткой.
Минуту назад я думал, что Вася не сможет меня удивить. Вот это я прогадал – Вася даже не шевельнулся, а я уже который раз за сегодняшний день не знаю, как реагировать.
- Ты как? – вопрос вылетает изо рта на автомате.
- Мне не больно, - невнятно, заикаясь, детеныш решает сообщить мне о своем самочувствии. – Ну, почти… Скоро должно пройти совсем. Настя так сказала… Что когда поганец сошьет меня, то больно больше не будет. И правда, не больно… - он шмыгает носом, вытирает сопли рукавом и поворачивает голову к Васе, одаривая того какой-то беспечной улыбкой. Жутко кривой и подрагивающей, как будто рот ему не поддается.
Становится так тихо, что я слышу рваное напуганное дыхание Васи. Он качается вперед, намереваясь выдрать из моих пальцев детеныша, но я скалюсь. Сдавливаю худое плечо. Детеныш морщится, но не отводит взгляда от Васькиного бледного лица.
- Она ругается. Злая очень, - детеныш переходит на быстрый шепот, и буквы все чаще теряются во рту. – А не вернешься, она другого пришлет за тобой. Настя так сказала, что хватит тебе бегать. Ну, может, ты вернешься? А? Папка тоже грустный.
- Вернусь, - тихо отвечает Вася. – Я как раз домой иду. Скажи папе, что скоро буду. Ты тоже иди домой, тебе здесь нельзя. Сейчас уходи…
Вася делает шаг к детенышу, почти хватает его за ладошку, но я тяну пацана на себя. Встряхиваю так, что голова запрокидывается и чудом не отрывается от тонкой изуродованной шеи. И детеныш обращает на меня внимание. Настороженный. Он снова хочет обернуться на Васю, но я не даю, подтягиваю его еще ближе к себе. Вася вытягивается, как перед прыжком, собирается вырвать из моей пасти добычу, но я придавливаю к полу зарвавшегося парня тяжелым предупреждающим взглядом. Не сейчас – ни тогда, когда на радужке полыхает от бешенства. Кажется, инстинкт самосохранения у Васи все же есть. Он останавливается в нелепой вытянутой позе, как будто застывает. Шарит лихорадочным взглядом по пацану, по моим пальцам, намертво впившимся в маленькое, обманчиво слабое тело детеныша.