- Я повторю… Кто ты? Что с мальцом? Где Настя?
На рваном выдохе Вася запрокидывает голову, цепляя меня бешено распахнутыми глазищами.
- Я – Вася. Ты сам так сказал. Вася, - повторяет и, кажется, сам не замечает, что хватает меня за край линялой футболки. – А Лешке просто больно, поэтому он и пришел ко мне. Когда душа оторвана больно очень. Он, наверное, легко меня нашел. Я ведь в одних и тех же местах останавливаюсь – где хозяева исчезли… Ну… то есть, они не исчезли…
- Знаю, - перебиваю, - их поймали.
Вася кивает, прикусывает губу, высматривая на моем лице что-то, но только морщится, не показывая, усмотрел все же или нет.
- Детеныш тоже с вами живет?
- Раньше нет, - медлит, еще больше комкает в кулаке ткань футболки. – Теперь с нами. Теперь, когда душа пришита к телу, он будет жить с нами.
- Ты пришил, значит, - обхватываю узкий подбородок, поворачиваю лицо Васи вправо, влево, рассматривая каждую проклятую веснушку, тонкую полоску шрама, глаза почти прозрачные, зыбкие пятна зрачков. Пытаюсь различить в этом признаки безумия, и ни черта не вижу. Только глаза, нос, губы. Только проклятые веснушки.
Тру большим пальцем кожу на щеке, отмечая ее гладкость и мягкость. Какого-то черта чувствую в груди злость на Ваську, что оказался таким, да и, в общем, за то, что Вася – это Вася.
- Так просто взял и пришил душу? А как же она оторвалась у него?
Лицо Васи вдруг искажается, перекраивается, складываясь в оскал.
- Умер когда. Когда его убили.
- Кто?
- Точно хочешь знать?
Один рывок, и Вася висит в моей руке, бьется ладонями в грудь, а ноги судорожно скребут по полу. Черты лица заостряются, обозначаются еще резче, ярче. Вгрызаясь мне в радужку глаз. И ярость вдруг пятится, уступая место другому, еще не распознанному. Ослабевшие пальцы выпускают Ваську, позволяют упасть на спину. Растерянный с раскинутыми руками-ногами на постели, Вася не спешит подняться. На шее красные следы от моих пальцев.
Горячая тяжесть гнездится внизу живота. Подаюсь вперед быстрее мыслей, суматошно скачущих в дуреющей голове. Рука дрожит, пока скользит от худого, завернутого в безразмерную кофту предплечья до такой манящей шеи. Всю, сука, ночь я не мог забыть его шею. И это будоражащее чувство, как будто вот-вот и ты развернешь долгожданный подарок! Забытое чувство.
Вася всхлипывает, смотрит на меня в упор. Глазища темные, злые. Потому что знает, угадывает, какие бесы пляшут в моей душе.
Разорвать обертку! Получить свой подарок!
Толкаюсь вперед. Накрываю собой. Жадность моими руками обхватывает застывшее лицо. Коленом расталкиваю худые бедра, вдавливаясь болезненным стояком в хрупкое тело подо мной.
Так давно это было, что я и забыл, как сладко и больно хотеть кого-то. Только она могла одним лишь взглядом заставить чувствовать себя неудовлетворенным ничтожеством с каменными яйцами. Только от нее сносило башню. На других даже не вставало…
А теперь подо мной…чокнутый. Парень… Парень.
Васька. Тощий, лживый. Но рычит, сука так, что, кажется, под кожу забирается.
Сейчас лишь шепчет одними губами:
- Не надо…
Хищными губами, обветренными. Тормоза рвет! Вгрызаюсь с тихим стоном, сминаю нижнюю - пробую на вкус. Так горько, что остановиться нет сил. Кусаю, облизываю. Проталкиваю язык во влажный рот.
Послушный.
- Порычи для меня, - не прошу – умоляю. Но Васька оскаливается, показывает короткие молочного цвета клыки. Но не издает ни звука.
Я целую его, и мне не стыдно. Я не думаю, и даже не пытаюсь понять. Я просто целую и трогаю маленькое тело, шалея от желания, скрутившего мышцы и суставы. Футболка летит прочь, хочу остыть, прижавшись к нему… Я тяну кофту на Ваське вверх, подбираясь к нежной забрызганной веснушками коже, но она затянута в тугие тряпки. Мой подарок завернут надежней, чем хотелось бы. Только дрожащая впадина пупка и узкая полоска живота дразнит меня.